гордимся. Один мой коллега заглянул в нашу историю, касающуюся старинного китайского серебра, и считает, что нашел твое зеркало. Дважды.
В первый раз оно появилось на аукционе в 1905 году, продавец — “семья Коппингер, Хелстон, Корнуолл”. Значит, зеркало еще оставалось у них в собственности, они тогда жили в старом родовом доме в Хелстоне, возле Пруссиа-коувp[267]. Твое зеркало полностью соответствует описанию: филигрань, проба поставлена в мастерской “Цзиньшэн”. Конечно, эмблема неразборчива, стерлась от времени, но тогда еще вполне читалась. Она описана как “два дельфина по обеим сторонам стилизованного меча: эмблема Коппингеров”. Довольно симпатичная. И все же зеркало не было продано, потому что Коппингеры отозвали его с аукциона в последний момент. Кто знает почему. Как будто они хотели избавиться от него или заработать на нем — но в то же время у них было с ним что-то связано. И под конец эмоциональная связь пересилила.
Но это еще не вся история. Зеркало снова всплыло в конце 1950-х, и снова продавцы — “Коппингеры из Хелстона”. И снова они его отозвали в последнюю минуту. На этот раз в наших архивах осталась фотография, так что это со всей очевидностью твое зеркало. Я никак не могу объяснить их нерешительность касательно продажи. Можно предположить, что сентиментальная ценность возобладала над жаждой наживы. Интересно, какие у тебя будут идеи. Мы теряемся в догадках, но заинтригованы.
Мой коллега Чарли Грейдон — гуру в том, что касается китайского экспортного серебра, — в полном восторге. Ради твоего зеркала он пропустил бесплатный ланч с корейским барбекю, и если ты когда-нибудь познакомишься с Чарли, то оценишь всю глубину его самопожертвования. Он пытался отследить судьбу рода жестоких Коппингеров, но они, кажется, теперь уже сгинули. В Хелстоне никого из них не осталось, а родовое гнездо продано много десятилетий назад. Может быть, последний представитель рода пытался продать зеркало, но потом отказался от этой мысли?
Вот так история! Хотелось бы узнать, как это зеркало к тебе попало.
Помнишь, как мы ходили на бесплатные ланчи в Бристоле? То место в Клифтоне, с виолончелистом…
Бен ударяется в воспоминания о наших студенческих днях. Их я пропускаю — не потому что мне не интересно, а потому что мозг вскипает. Зеркало явно не из Балду, оно давным-давно перестало быть собственностью Тьяков. И если Натали нашла его не в Балду, то как оно попало к ней в руки? Зеркало, драгоценная, но проклятая вещица, которая так пугает детей. И которая сейчас пульсирует у меня в сумке.
Я запоем дочитываю письмо Бена, жадно ища еще какие-нибудь зацепки. Он зовет меня не откладывая встретиться в Лондоне, или он сам приедет в Корнуолл.
В конце неожиданная приписка.
Прежде чем закончить письмо, скажу про это китайское зеркало еще кое-что. Чарли упоминал, что исторически у китайцев сложилось странное и довольно зловещее отношение к зеркалам как к предметам мрачных суеверий. Например, в Китае — так же, как в викторианской Англии, — если в доме был покойник, то все зеркала следовало завесить, поскольку люди верили, что если зеркало “увидит” умершего или гроб, то обязательно умрет еще кто-нибудь.
Существует еще более старое и жуткое китайское поверье — или, если угодно, мифическое представление, — которое касается конкретно личных зеркал, ручных зеркал вроде твоего. Эта легенда утверждает, что когда ты смотришься в ручное зеркальце, то видишь не себя, ты видишь демоническую сущность, которая лишь притворяется тобой, а на самом деле замыслила твою смерть.
Потрясающе, да? Если как следует подумать, то в некотором смысле так и есть. Потому что когда смотришься в зеркало, то и правда видишь умирание, видишь собственное стареющее лицо, а в конце — смерть.
Брр! Наверное, пора садиться на диету.
Надеюсь, я все же не перепугал тебя до полусмерти.
Спасибо за великолепное развлечение, оно осветило серые лондонские дни! Давай как-нибудь выпьем негрони.
Целую,
Бен
Убрав телефон, я спускаюсь к гавани, иду мимо кафе-мороженого “Русалка из Зеннора”[268], мимо заведения “Ром и крабы Портминстера”, потом останавливаюсь и бездумно смотрю на океан. С той стороны бурного залива мне подмигивает маяк.
Как будто удивился встрече.
И хочет о чем-то предупредить.
36
Балду Балду Балду.
Все, чего мне хочется, — это вернуться. Ничего не могу поделать. Если в Балду я тонула, то теперь уже на самом дне, превратилась в морскую деву. В безумном священном Балду. Где поток несется по долине Батшебы к Склону первоцветов. К месту непорочности. Непорочной красоты. Непорочной загадки и волшебства: невинность и смерть, призраки и луна, труп прелестной женщины на берегу — женщины, владевшей китайским зеркальцем, обиталищем призраков, которое вместо отражения показало ей демона, замыслившего ее смерть.
Вокруг темнота, насыщенная темнота, все такое благородное, превосходное, аристократичное. Не то что в пригороде. Намного величественнее, чем скучная реальность. Здесь я сейчас и нахожусь, в своей квартире, а на балконе чайки клюют чипсы. Эль Хмуррито нахально растянулся поперек моего ноутбука, будто накурившийся опия толстый султан. Отто как был серым при нашем последнем свидании, так и остался. Скудная на чувства бестолочь, передние лапы-клешни крепко обхватили толстую ветку. И он совершенно неподвижен. Если не считать выпученного левого глаза, который крутится, как камера видеонаблюдения, направленная на меня, тяжело осевшую на диване.
Я смотрю на своего толстого, глупого, любимого кота, на свою эксцентричную, такую милую ящерицу, на большое окно, за которым послештормовая зыбь прокатывается через залив по направлению к Сент-Мавесу.
Подступает тьма.
— Хмур. Помоги мне. Я застряла. Этот великолепный лабиринт никуда не ведет. А я обычно хорошо ориентируюсь в лабиринтах.
Эль Хмуррито разлепляет глаза-щелочки. Потом снова зажмуривается и раскидывается еще шире. Словно демонстрирует свое более высокое социальное положение.
Я поворачиваюсь к клетке:
— Прошу тебя, Отто, дай мне какую-нибудь подсказку, любую. Я скормлю тебе еще одного мучного червя. Только подумай — сплошной кальций!
Правый выпученный глаз Отто присоединяется к наблюдению, он вращается словно под действием какой-то продвинутой гироскопической технологии. Но кожа все равно демонстрирует серое безразличие, которое полностью соответствует нейтрально серым водам реки Фал. В голове у меня не осталось ни единой идеи.
— Ну же, Каренза, думай! — кричу я в тишине.
Я разговариваю сама с собой. Опять. Последние годы я жила в одиночестве и привыкла разговаривать сама с собой, хотя сейчас я, может быть, болтаю с призраком Натали Тьяк, которая, если верить Малколму Тьяку, живет во мне.
— Почему Натали была одержима этим зеркалом? — спрашиваю я комнату. — Зачем Соломон бросил ботиночек в воду? Почему Грейс
