в конвульсиях. Она хотела кричать, но железные руки зажимали ей рот; хотела лежать неподвижно, ожидая окончания экзекуции, но ритмичные удары сотрясали все ее тело; хотела заплакать, но страх иссушил ей глаза.
И она их закрыла.
Она закрыла глаза, чтобы не видеть губительного танца, который исполнял на ней этот зверь; перестала слушать, чтобы до нее не доносились отвратительное пыхтение, непристойные шутки и хохот; перестала думать в надежде забыть о том, что кошмар только начинается; перестала чувствовать, не желая мучиться стыдом за то, что ее принудили участвовать в отвратительном ритуале.
Он заперла ворота восприятия и едва догадывалась о том, что происходит. Казалось, что оплеванное тело больше не принадлежит ей, что острая боль пронзает чужую плоть. Она вообразила, что оказалась в другом месте. Дома. Рядом с отцом и матерью. Течет привычная, мирная жизнь. Вдали от невзгод. Вдали от холода, голода, тьмы. Вдали от смерти, которая, притаившись в глубине всей этой черноты, пристально, с презрительным равнодушием следит за ней, приготовив саван, который она развернет, когда захочет, как захочет и если захочет.
Но отчаянная попытка отрешиться от всего не увенчалась успехом, действительность настойчиво прорывалась сквозь успокаивающие видения, овладевая всеми пятью ее чувствами и заставляя остро переживать каждый удар, каждый стон, каждое похабное замечание, каждый смешок, каждую подробность ужасающей сцены…
– Очередь за следующим, – наконец объявил Сальседо.
– Как ощущения, сержант? – спросил Маркес.
– Ничего выдающегося. Тощий язык потеряется в столь обширном колоколе. Должно быть, в него звонил целый легион. Она изношена сильнее, чем рваный башмак.
Скрючившись, как зародыш, Луиса рыдала.
– Не печалься, котенок, – усмехнулся Сальседо. – Несмотря ни на что, ты меня насытила. А теперь насытишь моих друзей. Даже если в твоем дупле поместится целая армия, каждый из нас обладает весьма солидным орудием, и мы сумеем найти сучок, который можно подшлифовать.
– В сторону, сержант, – приказал беззубый. – Сейчас я научу эту кобылку, как потрафить жеребцу.
И тут на Луису обрушился ад, обещанный Сальседо.
Ей показалось, что унижение, избиение и насилие продолжались целую вечность. Один раз, два раза, три. Множество раз.
Она пыталась отключиться, но сознание оставалось ясным, и ей пришлось претерпеть все мучения сполна.
Когда же Провидение сжалилось над ней и сознание стало мутнеть, злодеи наконец-то пресытились ею.
– Задание выполнено, господа, – объявил Сальседо, оправляя одежду. – Дама нас не забудет.
– Если так, плохо дело, – возразил беззубый. – Паршивка знает наши имена и как мы выглядим. А раз так, она может нажаловаться на нас и доставить нам неприятности. Лучше ее прикончить.
– Предоставьте это дело мне, – подал голос Маркес, и охваченная агонией Луиса затрепетала, предчувствуя завершение злополучного ритуала. – Пора мне украсить свой пантеон останками еще одной почившей души. Пусть они и дальше меня защищают.
– Проклятый варвар! – усмехнулся любитель табака. – Это ж надо такое выдумать – среза́ть прядь волос у каждой отодранной сучки, прежде чем отправить ее к праотцам. Хозяйки этих патл не станут тебя защищать, – наоборот, они ежедневно устраивают шабаш, чтобы тебя изничтожить!
– Что ты несешь, болтун? – возразил Маркес. – Десятки сивилл сегодня населяют небеса, насладившись моей пикой и испустив дух от наслаждения. Лучшего способа околеть даже вообразить невозможно, вот они и заботятся обо мне. Раньше я собирал пряди в память о тех, кто выдержал мои ласки и даже умолял продолжать, но их было слишком много, и теперь я довольствуюсь волосами павших в бою.
– У тебя от войны прохудилась башка, приятель, – пошутил Сальседо. – Хватит молоть чепуху и поторопись. Пора убираться отсюда.
Маркес достал клинок, отрезал у Луисы прядь волос и нацепил на лацкан плаща. Затем по-волчьему взвыл и вонзил острие в ее грудь.
Луиса вздрогнула.
Тьма под сомкнутыми веками озарилась ослепительной вспышкой, и она услышала громоподобный треск: это был хруст ломающихся ребер. Затем хлынул ливень – ливень воспоминаний. Она вспоминала чудесные дни, предшествовавшие наступлению вечной ночи, рождение сына, барабан Инклусы, образок Кармельской Богоматери, брата Бенито, настаивавшего на том, чтобы отвести ее в больницу, свои молитвы к небесам о ниспослании черного ангела. После бури наступило затишье, а вместе с ним пришли размышления.
«Похоже, монах и впрямь переусердствовал в молитвах, – думала она, пока река жизни вытекала у нее из груди и делала снег алым. – По его просьбе Всевышний послал мне не одного, а четверых черных ангелов».
Клинок не только пронзил ее тело. Он перемолол страх смерти и инстинктивное стремление к спасению, которые вынудили ее отправиться в лазарет, даже несмотря на опасность оказаться в Галере. Она не сожалела о печальном исходе. Наоборот. Впервые за долгое время она почувствовала, что благодарна Богу. Воистину, ее путь был слишком мучительным, пора и отдохнуть.
* * *
Оставив Диего в приюте, Алонсо как обезумевший ринулся в никуда, надеясь избавиться от горя и чувства вины, опустошавших его. Подобно жертве, спасающейся от хищника, он пронесся через Пуэрта-дель-Соль, добежал до улицы Карретас и свернул на Уэртас. Потом, задыхаясь от быстрого бега, остановился у стен церкви Сан-Себастьян, чтобы прийти в себя.
Он присел на корточки, пытаясь отдышаться, как вдруг из темноты донесся слабый жалобный стон. Насторожившись, он всмотрелся в черноту и увидел тени, устремившиеся к Аточе. Стон повторился. Снова вглядевшись во тьму, он уловил чуть заметное движение на земле, понял, что кому-то может понадобиться помощь, достал из кармана ропильи фитиль, поднес его к свече, теплившейся посреди угловой ниши в стене, и, как только фитиль занялся, углубился в переулок. Вскоре он обнаружил женщину – истерзанную, обнаженную и тяжело раненную. Охваченный ужасом, он поспешил прикрыть ее.
– Благословенный Боже! Кто сделал это с вами?
– Солдаты терций, – пробормотала Луиса, все еще сохранявшая ясность сознания.
Алонсо нахмурился. Голос был хриплым и невнятным, и все же он казался знакомым. Где он слышал его раньше?
– Сержант Сальседо, – с трудом пробормотала Луиса, захлебываясь кровавым кашлем. – У него нет левого глаза. Рядовой Маркес. У этого вместо правой руки культя с пришитым большим пальцем. Шляпа с синими перьями и красный плащ, с которого свисают пряди волос. Он отсекает их у несчастных, которых насилует и убивает. Двух других я едва разглядела. Сообщите альгвасилам. Пусть они заплатят за это бесчестье.
– К сожалению, я не могу исполнить вашу просьбу, сеньора. Я не в ладу со слугами закона.
– Тогда разыщите их сами. Умоляю вас. Я не успокоюсь, пока эти звери не искупят свой грех.
– Подождите! – перебил ее Алонсо, наконец узнавший женщину. – Вы случайно не Луиса? Та, что вела беседу со священником из Дозора хлеба и яиц? Вы отнесли дитя в
