миг из-за занавесок показалась кудрявая голова. Искрящиеся зеленые глаза и ямочка на правой щеке улыбавшегося мальчика быстро смягчили гнев служанки.
– Неужели вы и правда откроете секреты вашего покорного слуги? Видите ли, моя любовь к вам…
– Любить-то ты любишь, да времени моего не жалеешь. Уж в этом ты преуспел! Боже правый! Немедленно вылезай из своего гнезда!
Алонсо соскочил на пол и лишь тогда окончательно проснулся.
Тринадцатилетний, он выглядел из-за высокого роста на все шестнадцать или даже семнадцать, и, хотя пока что был тщедушным, как многие подростки, намечавшаяся мускулатура и точеный силуэт предвещали стройную и внушительную фигуру. Благодаря привлекательному лицу, изящным манерам, галантному поведению и врожденной статности он излучал неповторимую ауру, которая ощущалась всеми и очаровывала многих.
Дрожа от холода, он обхватил руками туловище, прикрытое одной льняной рубахой. Несмотря на толстые гобелены, развешенные в большей части помещения для красоты и тепла, а также жаровню, где горел огонь с вечера до раннего утра, в комнате было так холодно, что, когда мальчик зевнул, из его рта вылетело облачко пара. Превозмогая холод, он опустился на колени и поцеловал руку Теодоры:
– Добрый студеный день, принцесса. Небеса, должно быть, скучают без своего самого прекрасного ангела.
– Вот же чертов цыпленок! – воскликнула Теодора, подавляя довольную улыбку. – Не успел отряхнуть скорлупу, а уже умеет ухаживать за дамами. Где ты выучился так грубо льстить, сорванец?
– В книгах, которые вы ругаете, – насмешливо ответил Алонсо, надевая хубон медного цвета, такие же бриджи и шерстяную ропилью.
– Я ругаю не книги, а чтение допоздна. Бог создал ночь для сна, а не для чего-либо иного. Отдых в лунные часы облегчает учебу в солнечные, и, если вы хотите знать столько же, сколько ваш отец, вам придется приложить много стараний.
– Неужели? Да я и без всякой учебы обвожу его вокруг пальца; по крайней мере, в шахматах. Вчера обыграл в трех партиях подряд.
– Глупости! – фыркнула Теодора, встряхивая простыни. – Не понимаю, какую прелесть находит столь здравомыслящий и образованный сеньор, как дон Себастьян, в этой пустой забаве.
– Шахматы не пустая забава, – возразил мальчик, надевая темные чулки в рубчик и черные туфли из кордована. – Они учат проявлять великодушие в бою и благородство, когда обрекаешь на смерть королей. На шахматной доске выковывается рыцарь чести, а я, Алонсо Кастро, считаю себя таковым.
– Ты не рыцарь чести. Ты глупыш! Оно и понятно. С одной стороны – учитель и его романтическими бредни, с другой – отец с его шахматами; такое любого собьет с толку.
– Ничего подобного! Всему, что я знаю, я обязан их урокам. Благодаря им я когда-нибудь буду носить фрезу, как настоящий ученый.
– Эта фреза тебе – как корове седло, – рассмеялась Теодора. – С твоими-то локонами, да еще и с эдаким воротником, будешь как пучок салата на ножках. От кого только тебе достались такие волосы? У дона Себастьяна шевелюра темная, пышная и гладкая, у доньи Маргариты волос золотистый, нежный, как ангельское крылышко, херувимчик Диего весь в мать, а у тебя вон какие угольные кучеряшки. Только взгляни! Под вихрами лица не видно, торчат во все стороны, как у бойцового петуха. А ну-ка поди сюда! Попробую тебя причесать. Если донья Маргарита увидит эти лохмы, я получу нагоняй.
– Ну вот еще! Я сам причешусь. Ты так дерешь гребнем, что это превращается в пытку!
– Тогда поторопись и первым делом поздоровайся с мамой. И предупреждаю, безобразник: веди себя послушно, иначе будешь не фрезу носить, а балду пинать. Не забывай, фреза – у молодцов, а простой ворот – у простецов: этим только кланяться да смотреть в пол. Впрочем, если ты и дальше будешь расти с такой скоростью, станешь на всех поглядывать сверху вниз. Будешь говорить на равных только с гигантами, которые не побоятся вывихнуть шею, глядя на тебя. И все-таки не могу понять, на кого ты похож. Родители у тебя среднего роста, а ты – как корабельная мачта.
Не обращая внимания на всегдашние замечания Теодоры о том, как он не похож на других членов семьи, со своими дьявольскими кудрями и необычно высоким ростом, Алонсо схватил шахматы, открыл дверь и, пройдя по коридору, стены которого были увешаны ценными полотнами, направился на помост для приближенных, где его ждала мать, – иначе говоря, в женские покои, куда входили только с разрешения хозяйки.
Помост представлял собой настил высотой в пядь, располагавшийся в одной из комнат, рядом с окном, так что хозяйка могла развлекаться, наблюдая за улицей из-за приспущенных жалюзи. Часто такой помост был окаймлен перилами и устлан коврами, на стены в зимнее время вешали плотные гобелены, удерживающие тепло, а летом – тисненую кожу, создающую прохладу.
Существовали помосты трех видов: для светских визитов, для чаепития и для приближенных. На первом дама принимала посетителей, на втором угощала их, а на третьем общалась с близкими. Желание женщины принимать посетителей на помосте для приближенных подразумевало особое доверие, а иногда являлось знаком расположения. Многие «светские гости» зачастую приобретали статус «близких» и оказывались в этом уголке дома, скрытом от посторонних глаз.
У богатых горожанок имелись все три помоста; у состоятельных, но не слишком – один или два; горожанки скромного достатка, проживавшие в однокомнатном домишке, ограничивались тем, что расстилали одеяло в углу у окна; нищие, у которых не было дома, а зачастую и одеяла, обходились без помостов, да и не мечтали о них. Не имея крыши над головой, они не занимались переустройством пола.
Маргарита Карвахаль, супруга Себастьяна Кастро и мать Алонсо, имела в своем распоряжении два помоста. Один располагался на первом этаже – там она принимала и угощала посетителей. Другой, предназначенный для близких, находился в ее спальне, и всходить на него дозволялось только мужу, детям и Теодоре.
Алонсо остановился перед дверью спальни, пригладил растрепанные локоны, поправил одежду и постучал:
– Можно войти, матушка?
– Входи, радость моя, – донесся изнутри нежный голос.
Мальчик вошел. Комната была невелика; здесь стояла жаровня для обогрева, в бронзовой курильнице дымился мускус, насыщая воздух благородным ароматом, двенадцатисвечный канделябр отбрасывал мерцающие тени, неторопливо и ласково побуждая человека стряхнуть остатки сна и начать новый день.
Толстые гобелены делили комнату на три части; на стене висело распятие, у подножия которого располагалась молельня Маргариты. Она состояла из алтаря, украшенного резными картинами на благочестивые сюжеты, свечами и множеством гравюр, и скамейки орехового дерева с подлокотниками и подставками для коленей, обитыми войлоком и обтянутыми красным шелком. Сбоку стоял буковый ларь, в котором хранилась одежда, чуть поодаль еще один – со
