Инклусу, а он пытался вас отговорить.
Обескровленная Луиса не имела сил ответить и лишь утвердительно шевельнула головой. Тем не менее она почувствовала огромное облегчение, вспомнив о своем малыше и о счастливой мысли положить его в барабан. Как хорошо, что она решилась на это! Если бы малыш остался при ней, эти подонки убили бы и его. Конечно, отказ от сына принес мучительные угрызения совести, но отныне она гордилась тем, что за одну-единственную ночь дважды подарила ему жизнь.
– Я отнесу вас в лазарет! – воскликнул Алонсо, не обращая внимания на ее возражения. – А когда вы поправитесь, мы вместе вернемся в Инклусу: вы за сыном, а я за братом. Я оставил его там же, и совесть не дает мне покоя.
Луиса ответила не сразу. Она хотела напоследок сказать о Габриэле и ради этого самоотверженно отбивала атаки Безносой, чтобы продержаться еще чуть-чуть, чтобы умереть мгновением позже.
– Мое время истекло, – сумела произнести она дрожащим голосом. – Когда вы вернетесь в приют за братом, найдите моего сына. Его зовут Габриэль Гонсалес. Скажите, что я подарила ему свою последнюю улыбку, самую нежную на свете. Скажите, что я обожала его с первого мгновения, когда он пришел в этот мир, и во имя любви отдала монашкам. Скажите, что я никогда не покину его и всегда буду защищать. Умоляю, окажите мне эту услугу!
– Не беспокойтесь. Я разыщу Габриэля и расскажу ему о вас. Обещаю.
– И не забывайте о Маркесе и Сальседо.
– Конечно, – пробормотал Алонсо, сжав зубы. – Их я тоже разыщу и напомню им о вас. Я найду способ смыть оскорбление и доставить вечный покой вашей душе. Даю слово.
– Теперь мне намного лучше, – прошептала Луиса. – Да благословит вас Бог.
Затем она закрыла глаза и больше их не открывала. Ей не пришлось справляться со страшным испытанием в одиночку. Рядом сидел юноша, поклявшийся отомстить за нее, найти ее сына и рассказать ему о ней.
Это облегчило невыносимую тяжесть смерти.
4
Счастливые времена
Ноябрь 1620 года от Рождества Господа нашего.
Тремя месяцами ранее.
Светало. Колокола стоявшей неподалеку церкви Сантьяго возвестили о начале нового дня. Им подпевали Сан-Хуан и Санта-Клара. Вскоре грянули Сан-Сальвадор и Сан-Николас, а вдалеке отозвались Сан-Фелипе-эль-Реаль, Виктория и Буэн-Сусесо. К счастью, все они просыпались почти одновременно. В Граде было столько церквей, что, если бы они звонили по очереди, последние колокола возвестили бы наступление вечерней зари.
Алонсо Кастро открыл глаза. Сна как не бывало! Колокольни вели свою утреннюю перебранку, младший брат настойчиво требовал завтрака, так что спать было невозможно.
Все еще сонный, он повернулся на тиковом матрасе и заворочался под уютными одеялами, как вдруг дверь отворилась и спальню наполнил восхитительный аромат горячего шоколада.
За балдахином, защищавшим кровать от сквозняков, послышался голос Теодоры, служанки-галисийки:
– Доброе утро, Алонсиньо. Пора вставать.
Поставив поднос с шоколадом на стол, Теодора ударила кресалом о кремень и зажгла восемь свечей из белого пчелиного воска в бронзовом канделябре.
– И чего это они так полюбились твоему родителю? Вместо одной такой можно купить десяток сальных. Сколько раз твердила ему, что лучше их приберечь для торжественных случаев, а он – как упрямый толстосум: «Моя дорогая Теодора, сальные свечи истекают жиром и воняют свиным хлевом. Я не хочу, чтобы мой дом пах, как мясная лавка». Может, я прислуживаю в Алькасаре? Что плохого в мясной лавке? Многие с радостью бы вдыхали столь аппетитные ароматы!
Затем она подошла к роскошному письменному столу орехового дерева, установленному на основании в строгом кастильском стиле и снабженному черепаховыми колоннами, верхней балюстрадой с золотыми фигурками, двумя рядами выдвижных ящиков, четырьмя точеными ножками и металлическими ручками по бокам для удобства переноски.
В этот момент стол представлял собой нелучшее зрелище: ящики были выдвинуты, причем один вывалился совсем, а его содержимое рассыпалось по полу.
– Сколько раз я должна просить тебя наводить порядок перед сном? Разве можно оставлять вещи в таком виде? Ох уж эти избалованные молодые люди, ничего не ценят! Негодник Алонсо, слышишь меня? Ты должен заботиться о вещах, а не швырять их как попало.
Спрятавшись за драпировкой, скрывавшей ложе, Алонсо поднес к лицу подушку в тщетной попытке защититься от нескончаемой лавины упреков, которая обрушивалась на него каждое утро, превратившись в привычный ритуал. Сначала свечи, затем конторка, и вот настал черед одежды.
Теодора не обманула ожиданий.
– Сколько можно разбрасывать одежки? – ворчала она, раздвигая бархатные шторы оливкового цвета и отпирая ставни. – Неужто так трудно складывать вещи в ларь? Он что, украшение? Эх, да кого волнуют жалобы горничной! Молодой господин ведет себя так, как его милости угодно. Скинет с себя рубашку – и бегом по своим делам. Пресвятая Дева! Что за неуважение!
Из расположенного по соседству монастыря Санта-Клара доносился дразнящий запах крендельков. Стоило ставням открыться, как он проникал сквозь вощеную бумагу окон и, соединяясь с запахом шоколада, наполнял комнату ароматом, обезоруживавшим любого… Любого, кроме Теодоры, которая, вместо того чтобы с наслаждением вдыхать божественное амбре, зажимала нос, будто барахталась в болоте.
– Ох уж эти мастерицы, искушают весь приход! – ворчала она, разливая шоколад по чашечкам. – Ишь, расхвастались своими сластями! Подумаешь! Тоже мне хитрость – знай сворачивай тесто и обжаривай с двух сторон, про это еще римляне знали. А твой папаша их еще и нахваливает. Я вот пеку те же плюшки, и хоть бы кто меня похвалил!
После новой череды причитаний она встала перед кроватью, подбоченилась и принялась беседовать с балдахином: неизменный эпилог жанровой комедии, повторявшейся ежедневно.
– Алонсиньо, дорогой, давай по-хорошему? Избавь меня от дурацких хлопот, которыми ты досаждаешь мне каждое утро, и немедленно покинь кровать. Шоколад стынет, а Теодора закипает. Наверняка тебе понравится то, что я назвала первым, но советую избегать второго, в закипевшем виде я опаснее взбешенного цирюльника.
Не получив ответа, служанка обиженно засопела. Каждую ночь Алонсо зачитывался рыцарскими романами, которые ему украдкой одалживал учитель, и она была единственной, кто знал об этом увлечении. Если бы она наябедничала хозяевам, то избавилась бы от утомительного вытаскивания мальчика из постели по утрам, но ради любви к нему она помалкивала. Тем не менее неотложные кухонные дела часто заставляли ее идти против собственных чувств и делать ему строгое предупреждение.
– Алонсо! Немедленно вылезай, а не то к родителям прилетит ласточка и кое-что им нащебечет. Не хотела бы я быть в твоей шкуре, когда донья Маргарита обнаружит, чем ее сын занимается по ночам.
В тот же
