манто на груди и не сводя глаз с доктора Бирса, словно пыталась общаться с ним телепатически.
И еще Джойс поглядывала на мистера Чарльза Денхэма. Мистер Денхэм, который вел себя с ней так достойно, сидел с побелевшим лицом за столом для стряпчих, водя пальцами по горлышку графина с водой. При последнем вопросе Батлера к доктору Бирсу Денхэм закрыл глаза, словно молясь про себя.
Начиная с этого момента и до конца дневной сессии и бо́льшую часть следующего дня защита как будто развивалась сама собой.
Со свидетелями из числа полицейских Патрик Батлер был неумолим. Хотя он вроде бы выказывал безграничное почтение к судье и присяжным, снисхождения к полиции он – как и обычно – не ведал. Его бретерские замашки ошеломили и смутили даже такого опытного полицейского, как окружной детектив инспектор Уэлс.
– Во время своего расследования вы спрашивали у Элис Гриффитс и Эммы Перкинс, в каком положении находилась кнопка звонка?
– Нет, сэр. Однако…
– Вы просто решили, что кнопка всегда находится там, где вы впервые увидели ее?
– Вы позволите мне объяснить, сэр? Я решил, что покойная смогла бы нажать на кнопку, где бы та ни находилась.
– Следовательно, вы позволяете себе сомневаться в выводах врача. Это так?
– Доктор Бирс просто высказал свое мнение, не более того.
– Значит, вы сомневаетесь в верности мнения вашего же свидетеля? Получается, вы действовали, основываясь на безосновательном предположении?
– В некотором смысле да.
– В некотором смысле! – повторил Батлер и сел.
Свидетели тянулись бесконечной вереницей. На второй день суда, двадцатого марта, Батлер открывал и закрывал сессию со стороны защиты. Он вызвал Джойс Эллис на свидетельское место, и, несмотря на суровый перекрестный допрос со стороны мистера Лоуднеса, она произвела хорошее впечатление. Адвокат защиты извлек из кармана ключ, как он сказал, от задней двери собственного дома, продемонстрировав, что тот прекрасно подходит к задней двери «Приората». Вызвав свидетельниц, он подтвердил, что в задней двери дома миссис Тейлор установлен замок «Грирсон», какими оснащены девять десятых домов, построенных в Лондоне в пятидесятые-шестидесятые годы прошлого века. В своей заключительной речи он был просто блистателен, и мистер Лоуднес барахтался где-то у него в кильватере.
Это был триумф, или же так казалось. Джойс, едва ли смевшая надеяться, поняла, что надеется изо всех сил. Пока…
Пока, с тошнотворной внезапностью, весь эффект не был испорчен. Он был испорчен заключительной речью судьи Стоунмена.
«О да, – признавался судья Стоунмен гораздо позже некоторым из своих, – я чувствовал, что девушка невиновна. Но интуиция, пусть и основанная на опыте, не доказательство. Большинство пиротехнических эффектов мистера Батлера, – при этих словах ученый судья, не размыкая губ, вероятно, выделывал какие-то сардонические трюки своей вставной челюстью, – имели лишь косвенное отношение к нашему делу. И моим долгом было указать на это присяжным».
И он, в холодных и безжалостных словах, произнес заключительное слово в пользу стороны обвинения.
– Боже! – вырвалось у Чарльза Денхэма за столом для стряпчих.
Заключительное слово судьи длилось час и десять минут. Джойс, пытавшейся съежиться уже до полного исчезновения, это казалось вечностью. Немногие из присутствовавших в том зале смогут когда-нибудь забыть мягкий голос судьи, его живые старческие глазки, которые то опускались в записную книжку, то поднимались, его долгие паузы, во время которых сморщенное личико словно обращалось в пустоту, пока он размышлял.
Не произнеся ни слова, способного послужить основанием для апелляции, господин судья Стоунмен намекнул, что Элис Гриффитс, Уильям Гриффитс и Эмма Перкинс лгут, непреднамеренно или нарочно.
– Конечно, уважаемые господа присяжные, напоминаю вам еще раз, что о фактах судить вам. Не мое дело толковать факты. С другой стороны, вам, возможно, будет трудно поверить, что…
И это все длилось и длилось бесконечно!
Джойс как в тумане отметила, что в этот день Люсии Реншоу среди зрителей не было. Судебный пристав, на цыпочках подойдя по скрипучим половицам к столу стряпчих, зашептал что-то на ухо Чарльзу Денхэму. Денхэм вздрогнул, огляделся по сторонам, а затем, после минутного колебания, украдкой вышел из зала. Патрик Батлер – голос судьи все еще гудел – сидел без движения, опустив голову, упираясь локтями в стол и закрывая ладонями уши, но даже по его затылку было понятно, что он жаждет крови.
Один раз переполненный гневом Батлер сделал движение, чтобы встать. Однако его помощник, с умоляющим видом вцепившись ему в мантию, забормотал что-то, из чего Джойс различила только «неуважение к суду».
– Присяжные заседатели, сейчас вам предстоит удалиться перед оглашением вердикта. Старшина присяжных, если вам потребуются какие-либо вещественные доказательства, представленные в ходе слушания, пожалуйста, дайте мне знать.
Присяжных – с теми же замороженными лицами и пустыми взглядами, с какими они старательно просидели все слушание, – всем гуртом вывели из зала. Одна из «матрон» тронула Джойс за руку.
– Идем вниз, милочка, – сказала «матрона» сочувственным тоном, который уничтожил последнюю надежду.
И вот, без четверти четыре, пока мокрый снег шлепался на стеклянный купол крыши, а присяжных не было уже тридцать пять минут, Патрик Батлер сидел неподвижно – один на передней скамье из предназначенных для адвокатов, в почти пустом зале суда – и таращился на наручные часы, лежавшие на столе перед ним.
Тридцать пять минут!
Если верить общеизвестной судейской истине, чем дольше совещается жюри присяжных, тем лучше для обвиняемого. Однако Батлер в это не верил или не хотел в это верить. Он желал быстрого оправдания, взрыва аплодисментов, волны удовлетворения, которая неизменно окатывала его.
Просто немыслимо, повторял он себе снова и снова, чтобы он проиграл это дело. О Джойс он не думал вовсе. Его гордость пострадает, он вспылит и выкинет какую-нибудь невозможную глупость, если проиграет. И над всем этим у него в сознании запекшимся кровавым сгустком горела ненависть к судье Стоунмену.
В противоположном от него конце зала вращающаяся дверь в коридор, где стояли на страже полисмены без шлемов, снова зашуршала, впуская кого-то. Чарльз Денхэм, гулко шагая по натертому полу в этой напряженной тишине, обошел зал по кругу, направляясь к скамьям адвокатов.
Патрик Батлер, чтобы унять дрожь в руках, взял желтый карандаш и принялся его вертеть.
– Где ты был? – спросил он.
– Выходил, чтобы ответить на телефонный звонок, – сообщил Денхэм каким-то странным тоном. И прибавил: – Может быть, это поможет сбить с тебя спесь.
Пальцы Батлера вцепились в желтый карандаш. Слово «спесь» резануло его. Он неоднократно утверждал, и всерьез верил, что в нем нет ни унции тщеславия.
– О чем ты, Чарли?
– У тебя машина здесь? – спросил Денхэм.
– Да. Припаркована рядом с главным входом, ярдах в тридцати ниже Олд-Бейли. – Батлер имел в виду улицу, а не здание суда. – А в чем дело? Что происходит?
– Позже объясню, – пообещал Денхэм. Его
