смысла, предыдущие интонации мистера Лоуднеса показались манерными и жеманными.
– Итак, миссис Гриффитс, – начал он, – кое-что мы установили. Не так ли?
– Сэр?
– Дом ведь вовсе не был «заперт, как крепость», если процитировать моего ученого коллегу?
– Нет, сэр, ничего подобного!
Отталкиваясь от хлопавшей среди ночи двери и от отсутствия ключа в замочной скважине, Батлер задавал яркие и живые вопросы, чтобы доказать, что любой – любой человек с подходящим ключом – смог бы попасть в дом.
– Не хочу и дальше мучить вас, миссис Гриффитс, – продолжал он, словно старинный друг. – Однако же я осмелюсь предположить, что, может быть, слова подсудимой: «В чем дело? Умерла она, что ли?» – вы услышали не совсем верно?
– Все верно, сэр. Это чистейшая правда!
– Уважаемая миссис Гриффитс, я нисколько не сомневаюсь, что вы искренне так считаете. – В голосе Батлера прозвучало потрясение, а затем тон сделался доверительно теплым. – Но позвольте вам объяснить. Вы говорите, мисс Эллис выглядела «взволнованной», когда вы увидели ее в тот момент?
– Да, сэр.
– Но вы ведь видели ее за три четверти часа до того, не так ли? Когда она открыла вам заднюю дверь? Вот именно! Она и в тот, первый раз показалась вам взволнованной?
– Ну… нет, сэр!
– Нет. И тем не менее, если бы она действительно отравила миссис Тейлор, она должна была бы казаться взволнованной и в первый раз. А она не казалась?
– Если подумать, то нет!
– Именно! Итак, дальше вы сообщили, что Эмма – миссис Перкинс – нажала на кнопку звонка, чтобы вызвать мисс Эллис. Будет ли верно сказать, что она звонила громко и непрерывно?
– О да! Наверное, целую минуту.
– А миссис Тейлор при жизни имела привычку вызывать свою секретаршу и компаньонку прямо с утра?
– Никогда, сэр! Она звонила не раньше десяти.
– Именно. И до этого времени оставался еще час с четвертью. И потому я попрошу вас поставить себя на место мисс Эллис. Итак?
Батлер, несмотря на нешуточно трудное положение, развлекался от души, вовсе не думая о дрожавшей на скамье подсудимых девушке.
– Что ж, давайте предположим, – продолжал он, – что вы лежите в постели, дремлете, как это было с мисс Эллис. И внезапно, более чем за час до привычного вам времени, звонок начинает бешено и непрерывно звонить. Разве вы, скажем мягко, не изумитесь слегка?
– О да! Я бы изумилась!
– И разволновались, миссис Гриффитс? В том смысле, что это бы вас раздосадовало?
– Это было бы вполне естественно, сэр.
Батлер слегка подался вперед:
– Вот я и говорю, миссис Гриффитс, вы услышали, как подсудимая произнесла: «В чем дело? Умерла она, что ли?» Но не выражали ли ее слова всего лишь вполне естественное раздражение?
Целая волна шорохов и скрипов прокатилась по тихому в целом залу суда. Миссис Гриффитс, с разинутым ртом и остекленевшим взглядом, кажется, всматривалась в прошлое.
– Да! – ответила она после долгой паузы.
– В таком случае, если подумать, можете ли вы сказать, что именно таким был настрой подсудимой, когда она произносила эти слова?
– Я могу это сказать, – воскликнула свидетельница, – и я говорю!
– И наконец, миссис Гриффитс, по поводу этой несчастной жестянки с сурьмой на прикроватном столике. – Здесь мистер Батлер слегка, зато весьма величественно повернул голову, бросив короткий сочувственный взгляд на мистера Теодора Лоуднеса. – Вы говорите, – продолжал Батлер, – как только вошли в спальню покойной, решили, что она умерла от удара?
– Да, сэр. Ничего другого мне и в голову не пришло.
– Вы не заподозрили, что миссис Тейлор умерла от отравления?
– Нет, нет и нет!
– Не возникло ли у вас каких-либо подозрений по поводу жестяной банки на столике?
– Нет, сэр. С чего бы? Я вообще вряд ли обратила на нее внимание, можно сказать.
– Именно! – возликовал адвокат. – Вы вряд ли обратили на нее внимание. – Он снова сделался очень серьезным, очень проникновенным. – В таком случае, будет неправдой сказать, что вы наблюдали за этой жестянкой, не так ли?
Глаза свидетельницы снова остекленели.
– Что вы! Я…
– Позвольте мне выразится иначе. Странно утверждать, что вы едва заметили жестянку и в то же время наблюдали за ней, это ведь противоречит вашему собственному рассказу.
Миссис Гриффитс волновалась все сильнее.
– Прошу прощения, если выражаюсь неясно, – принялся успокаивать ее Батлер. – Вы наблюдали за жестяной банкой?
– Нет, сэр. Не так, как вы говорите!
– Когда мисс Эллис вошла в комнату покойной?
– Где-то без четверти девять, как мне кажется.
– Очень хорошо. А в котором часу приехала полиция?
– О, это случилось уже гораздо позже. Может быть, через час. Тот инспектор приехал только после того, как к нам пришел доктор Бирс.
– И все это время вы не наблюдали за жестянкой. Можете вы клятвенно подтвердить, миссис Гриффитс, что подсудимая ни разу – ни единого разу! – не прикасалась к банке с сурьмой?
Потрясение отразилось на лице Элис Гриффитс. Она принялась озираться по сторонам, словно ища поддержки, но увидела одни только каменные лица, лишь Патрик Батлер смотрел дружелюбно.
– Так вы можете клятвенно подтвердить это, миссис Гриффитс?
– Нет, сэр. Я вовсе в этом не уверена.
– Благодарю вас, миссис Гриффитс. На этом все.
И он сел на место.
Мистер Лоуднес, успевший к этому моменту выйти из себя и раскрасневшийся, словно пион, вскочил для повторного допроса, в ходе которого Элис Гриффитс лишь укрепилась в своих сомнениях. После нее на свидетельском месте оказался Уильям Гриффитс, кучер, садовник и разнорабочий, который подтвердил слова жены насчет хлопавшей двери и дал дополнительные показания по поводу сурьмы в конюшне. Эмма Перкинс, кухарка, после долгого и еще более утонченного перекрестного допроса со стороны Патрика Батлера – дрогнула и допустила, что Джойс могла прикасаться к жестяной банке.
Однако больше никаких фейерверков не наблюдалось вплоть до момента перед самым дневным перерывом, когда сторона обвинения вызвала доктора Артура Эванса Бирса.
– Меня зовут Артур Эванс Бирс, – так начинаются его показания, которые и сегодня можно прочесть в архивных записях. – Я проживаю в Бэлхэме, на Дюк-авеню, сто тридцать четыре. Я врач общей практики, а еще подрабатываю на полставки в качестве судмедэксперта в местном отделении городской полиции.
Медицинские работники, как и полицейские, обычно самые осторожные и самые сдержанные свидетели. Однако доктор Бирс, хотя и, несомненно, осторожный, явно был готов откровенно выложить свои соображения по любому вопросу.
Доктор Бирс был худой, костлявый мужчина под сорок, с редеющими каштановыми волосами, под которыми сквозила вытянутая рябая узкая плешь. Эта плешь доминировала над длинным носом, песочного оттенка бровями и узким ртом, и даже над пристально глядевшими карими глазами. Он стоял, опустив руки на ограждение кафедры для свидетелей, расположенной между скамьей для присяжных с одной стороны и возвышением судьи – с другой. Доктор Бирс так и лучился уверенностью.
– Примерно без пяти девять утра,
