им удалось выяснить благодаря Теодору, в частности по поводу возобновления отношений их отцов через несколько лет после войны. Эйглоу размышляла, что за характер могли носить эти отношения, и не взялись ли мужчины за старое, устраивая спиритические сеансы с целью наживы на доверчивых согражданах. Она призналась, что даже сама мысль о том, что мать Нанны могла оказаться среди их жертв, вызывала у нее содрогание.
— Неужели эта несчастная женщина попалась в их сети? — сказала Эйглоу.
— Я бы не удивился, если бы выяснилось, что они и ее дочиста обобрали, — ответил Конрауд.
— Но полной уверенности у нас в этом нет.
— Зря ты стараешься их оправдать, — сказал Конрауд. — По крайней мере моего отца — от него можно было ожидать и не такого.
— Что-то произошло, Конрауд?
— Да нет, все в порядке.
Эйглоу не стала лезть ему в душу, а вместо этого рассказала, что попыталась порыться в памяти, чтобы припомнить, не говорил ли Энгильберт когда-либо о матери Нанны или о том, что в Тьёднине утонула девочка. Может, Эйглоу узнала о происшествии именно с его слов, и это ее так впечатлило, что у нее в подсознании вырисовался образ девочки, потерявшей куклу. Вполне вероятно, Энгильберт касался этой темы в беседе с матерью Эйглоу, а она случайно услышала их разговор. Как знать? Однако ничего подобного в памяти Эйглоу не сохранилось.
— Еще я поразмышляла по поводу того, что ты говорил о моем отце, — добавила она. — Возможно, это и правда он напал с ножом на твоего отца возле Скотобойни Сюдюрланда.
— На твоем месте я не стал бы об этом тревожиться, — заметил Конрауд. — Иногда бывает, что истина никому не нужна.
— Но ты же первый поднял эту тему! — удивилась Эйглоу. — Что же все-таки произошло? На тебе сегодня лица нет.
— Забудь об этом. Считай, что моего папаши вообще не существовало на свете.
— С чего вдруг ты так о нем заговорил?
— Потому что он был чудовищем, — сказал Конрауд. — И мне следовало давно это признать вместо того, чтобы убегать от правды.
— Возможно, бегство от правды служило тебе защитным механизмом, когда ты с ним жил.
— Он… по-скотски обращался с моей сестрой Бетой, — проговорил Конрауд. — И это самое мягкое выражение, что я могу подобрать.
— Вот как?
— Я узнал об этом много времени спустя. Он мне лгал напропалую, а я, как последний дурак, ему верил.
— Не стоит хранить в себе обиды на то, что ни тогда, ни сейчас нельзя изменить, — сказала Эйглоу.
— Это правда. Эртна мне об этом тоже всегда говорила. Такое самокопание не приводит ни к чему хорошему. Однако нет, нет да и происходит что-то, что напоминает мне, каким человеком был мой отец и как он обходился со своими близкими. Эти воспоминания терзают меня беспрестанно — и когда я работал в полиции, и теперь, когда я на пенсии. Уже сил никаких не осталось. Но, видимо, таков мой крест.
В этот момент ожил мобильник Конрауда. Звонила Марта. Конрауд попросил прощения у Эйглоу, сказав, что ему нужно обязательно ответить. На этот раз Марта оказалась словоохотливее, чем обычно: первым делом она сообщила ему, что только-только вернулась домой после беседы с бабушкой Данни, а потом поинтересовалась, удобно ли ему говорить. Тогда Конрауд объяснил ей, что находится в гостях и не может долго общаться с ней по телефону.
— В гостях? И у кого же? — не ходя вокруг да около полюбопытствовала Марта. Ей было прекрасно известно, что приятелей у Конрауда не много, и поэтому он редко бывал у кого-то в гостях. — У какой-нибудь женщины? У тебя появилась женщина, Конрауд? — По ее игривой интонации Конрауд понял, что Марта уже успела пропустить парочку бокалов.
— Я заглянул к одной своей знакомой по имени Эйглоу, — ответил он. — Это она рассказала мне о деле той девочки, с которым ты отказываешься нам помогать.
— А там существует какое-то «дело»?
— Да, и даже довольно занятное. Кстати, хотел посоветоваться с тобой на предмет…
— Повременим с этим до завтра. Так вот, я только что беседовала с бабушкой Данни, и должна заметить, что не все ладно в «датском королевстве», — сказала Марта. — Узнав, что девушка собиралась опубликовать в Сети некий компромат, Рандвер не на шутку разволновался — видимо, посчитал, что дело касается его и его сообщников по наркоторговле. Однако он все отрицает. Не то чтобы стоит доверять словам этого отморозка, но вот показания Ласси я бы со счетов сбрасывать не стала: он дал мне понять, что бабушка что-то знает.
— Значит, тебе удалось поговорить с Ласси?
— Он сумел сказать лишь пару фраз, а потом потерял сознание.
— То есть, существует вероятность, что Данни собиралась опубликовать в Сети нечто, не имеющее отношения к Рандверу и компании, даже несмотря на то, что он своими затуманенными от наркотиков мозгами не мог предположить ничего иного.
— Именно, — подтвердила Марта. — Поэтому я пошла побеседовать с бабушкой Данни. Она, конечно, немного себя запустила, но в данных обстоятельствах это вполне объяснимо. В общем, я поинтересовалась, что она думает по поводу заявления Ласси, а она просто оторопела: не нашла сказать мне ничего иного, кроме как петь дифирамбы своей внучке. Назвала ее сокровищем, представляешь? Мне ее даже жалко стало, беднягу.
— Значит, ты полагаешь, что Данни хотела распространить в Интернете компромат на своих родственников?
— Меня бы это не удивило.
— Думаешь, что речь идет о какой-то семейной тайне?
— Почему бы и нет? Мы ведь имеем дело с дамой из высшего общества: она занималась политикой, была парламентарием, у нее брали интервью на телевидении и приглашали на закрытые приемы и коктейльные вечеринки, где собиралась вся элита. В общем, она уважаемая публичная личность, пекущаяся о своем имидже. Она даже назвала меня фрёкен, представь? Кто еще пользуется этим словом в наше-то время?
— Однако это вряд ли является основанием, чтобы обвинять ее в гибели внучки. Как бы там ни было…
— Но ведь на определенные размышления это наводит, разве нет?
— Ну…
— Сам подумай, Конрауд: почему молодые встают на кривую дорожку? Скажи-ка мне. Что ими движет?
— Потому что у них было трудное детство, например, — предположил Конрауд.
— Но ведь Данни росла как у Христа за пазухой. Ее бабушка повторила мне это целых два раза. Она назвала ее сокровищем и идеальной внучкой. Удивительно только, что это «сокровище» ее ненавидело. «Идеальная внучка» их терпеть не могла. Как это сопоставить со словами ее бабушки? У тебя есть на этот счет какое-нибудь объяснение?
— Даже не знаю… А у тебя есть?
— Мне приходит в
