громко, поскольку речь шла о пробоине, соединявшей помещение с соседним домом. Если точнее, она выводила прямиком в спальню жившей по соседству супружеской четы. Это обстоятельство обеспечивало соседу бесплатный доступ в заведение, длинные свечи и любое количество вина четырежды в неделю. В обмен на эти поблажки он не возражал, когда в его покои на рассвете вваливалась целая компания, чем бы ни были заняты в это время супруги. Как только дозорные на крыльце подавали сигнал тревоги, полка приходила в движение, жулики устремлялись в образовавшийся проем, и заведение оказывалось вне подозрений.
Хуан отправился в притон вместе с Алонсо, но остановился возле Императорской коллегии.
– Здесь мы разделимся, – объявил он. – Когда войдете, тамошний цербер потребует с вас пайлу. Так называется взнос, который дает право на вход и ставку. Пайла равняется двум реалам.
– Хорошо, – ответил Алонсо, бледный от страха.
– Запомните: мы незнакомы. Даже не смотрите в мою сторону. Хозяин нутром чует всякие трюки и, заметив малейший кивок, насторожится. Прежде всего, никакого шума. Если кто-то начнет к вам цепляться, старайтесь его не замечать: вы не должны привлекать к себе внимание. Зоркий глаз, чуткое ухо, ловкая рука и закрытый клюв.
– Не беспокойтесь. От страха я лишнего слова не скажу. Тем более я не собираюсь ни с кем спорить.
– Я серьезно, Алонсо. Воздержитесь от скандалов. Я знаю ваш нрав и опасаюсь его больше, чем курица супа. В школе достаточно было одного случайного взгляда, чтобы вывести вас из себя, сегодня же нам нужны проворные пальцы, а не хищные когти.
– Я тоже серьезно. Обещаю, что буду сдерживаться, так что не переживайте за меня. Кстати, хотя мы не рассчитываем на андабобу, я изготовил колоду, которая, если что, заменит карты вашего хозяина.
– Ишь ты, наш пострел всюду поспел! – усмехнулся Хуан. – Итак, ни единым взглядом не выдавайте нашего знакомства и придерживайтесь плана.
– Я так и сделаю, но отец всегда повторял, что предусмотрительность – лучшая защита. Мы не знаем, что нас ожидает вечером, и должны прикрыть все фланги.
– Если проявите благоразумие, деньги хлынут на нас рекой. А если будете вести себя, как Бог на душу положит, мы оба упокоимся на погосте.
– Не нагоняйте на меня страху, черт возьми! – возмутился Алонсо. – Я и так весь в холодном поту.
– Тогда последнее: ничего не делайте по своей воле. Доверьтесь мне, Суме Надежды и своему таланту. А теперь мне пора. Выше голову, приятель! Вы же стараетесь ради Кастро.
– Только ради них.
Оставшись один, Алонсо с трудом подавил желание бежать куда подальше. Руки и ноги одеревенели, язык онемел, в горле стоял комок, а сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Ругая себя на чем свет стоит за то, что согласился на это самоубийственное предприятие, он запахнул плащ, поглубже нахлобучил шляпу, скорчил самую жуткую гримасу, какая имелась в его арсенале, покашлял, настраивая леденящий душу голос, который обычно внушал ему уверенность в себе при ее недостаче, и, сделав глубокий вдох, направился в игорный дом.
Увидев стоящего у входа дозорного, он поежился. Этот человек был какой-то особой, незнакомой ему породы. Настоящий Геркулес с головой носорога, он следил за дверями с зоркостью дракона, охраняющего заточенную в башне принцессу. Мышцы его грозно бугрились под рукавами ропильи, сложенные на мощной груди руки вздымались и опускались при каждом вдохе, точно были готовы наносить удары по малейшему поводу. Огромные кулаки, казалось, были созданы для того, чтобы расквашивать чужие физиономии; жилистые, широко расставленные ноги загораживали проход; от носа веяло свирепостью, свойственной разъяренным быкам.
– Пайла заведения – два реала, – проревел он, обращаясь к Алонсо тоном, не допускающим возражений.
Тот вручил ему монеты и вошел внутрь бочком, чтобы не задеть и не разозлить грозного стража. Табличка, прибитая к стене крошечной прихожей, уведомляла посетителей о том, что игровой зал находится в подвале, и Алонсо направился вниз.
Едва он начал спускаться по узкой лестнице, как тяжелое дыхание притона коснулось его глаз, ушей и в особенности ноздрей. Наконец его взгляду предстало просторное квадратное помещение без окон, полное смрада от мочи, пота, кислого вина и масла, горевшего в светильниках. Зал был набит битком. Одни проклинали судьбу; другие ее благословляли; многие пили вино; некоторые жевали табак; большинство харкало и плевало; двое опорожнялись в горшок, а кое-кто еще – прямо на стену; почти все были заняты игрой; несколько человек просто наблюдали за ней; говорили при этом все до единого. Стоял оглушительный гвалт, а напряжение было просто неистовым.
Завороженный впечатляющим зрелищем, Алонсо застыл на ступеньке, не заметив, что мешает движению вверх-вниз по лестнице.
– Что встали, болван? – крикнул кто-то, толкая его в спину.
В стоической попытке избежать драки Алонсо сжал кулаки и сдержался… однако тычок повторился.
– Вы пьяны или придуриваетесь? – воскликнул взбешенный посетитель, который стоял ступенькой выше, но не доставал Алонсо до груди.
– Ни то ни другое, – буркнул Алонсо, поворачиваясь, подобно мрачной тени. – Троньте меня еще раз, и пожалеете об этом.
– Тогда двигайтесь быстрее, черт бы вас побрал!
– Разрешите, сеньоры? – вмешался Хуан, который обратил внимание на перепалку Алонсо с посетителем и поспешил ее прервать. – Мне нужно наверх, а ваши милости встали прямо в проходе.
– Виноват этот древесный жук, который не дает мне пройти, – возразил склочник.
– Кабальеро, прошу вас, – обратился Хуан к Алонсо, бросив на него испепеляющий взгляд. – Отойдите в сторону и позвольте всем нам спокойно провести вечер.
Не говоря ни слова, Алонсо повернулся, дошел до последней ступеньки и наконец оказался в зале.
Охваченный паникой, он поискал глазами укромное место, чтобы спрятаться там, и наконец присел на скамейку в самом темном углу, где его не было видно. К сожалению, тревога по-прежнему лишала его мужества и сдавливала грудь. Он обливался потом, надежда на благополучный исход ускользала вместе с лихорадочно выдыхаемым воздухом, а самообладание окончательно покинуло его, стоило ему осознать, куда он попал и что задумал.
Заведение было до того омерзительным, что назвать обстановку гнетущей было бы слишком оптимистично. Серые, облупившиеся, пропитанные сыростью глинобитные стены были не просто унылыми. Все было намного хуже. Здесь царили непотребная зависимость и столь низменные страсти, что их не могли бы передать никакие цветистые описания. Порок воплощался во всем: в шариках жеваного табака, мокроте, лужах мочи, мышиных, а кое-где и человеческих испражнениях, лужицах прогорклого масла и вина, сдабривавших пестроту смятых и негодных к употреблению игральных карт, устилавших ковром грязный, залитый противной жижей земляной пол. В углах валялись трупы крыс, забитых метлами, заколотых ножами или растоптанных сапогами; с прогнившего кессонного потолка
