техника уже была мне известна. Я оглянулся. Холмс тоже бежал тем же способом, но ему как дебютанту эта манера давалась сложнее, и он заметно отставал. И все-таки взгляд в его сторону придал мне оптимизма. На примере его фигуры, сделавшейся от смены положения уже не высокой, а длинной, я убедился в справедливости своих ожиданий. Холмс, как и я, теперь был гораздо менее заметным, а значит и непригодным в качестве мишени для стрелка. Возможно, из-за того, что для своего роста он имел несколько коротковатые руки, его тело прижалось совсем близко к земле, чем напоминало таксу или крокодила, и почти слилось с поверхностью.
Публика пришла в страшное возбуждение. Многие, судя по вскрикам, не узнали нас и вообще ничего не поняли.
– Глядите, павиан! – раздался писк какого-то ребенка.
– И не один! Вот второй!
– Разве их было два? – произнес кто-то с сомнением.
– Второй – это гепард, а не павиан! —послышался высокомерный отклик, каким обычно знатоки осаживают дилетантов. Скорее всего это был обладатель журнала. – Книжки надо читать!
– А кто из них кто?
– Гепард что-то совсем дохлый. Еле тащится. Не кормят что ли?
– У Паппетса не забалуешь. Три шкуры спустит, и все продаст.
– А где Холмс с доктором?
Время шло, но выстрелов все не было. Армитедж, несомненно, озадаченный таким поворотом, попросту растерялся, а когда сообразил, время было упущено. Все так же на четвереньках, учащенно дыша с открытыми ртами и высунутыми языками, мы постояли под окном еще минуту или две. А затем, как только нам удалось восстановить дыхание, встали на ноги и полезли в окно, и только тогда все догадались, что это мы и есть. Не знаю почему, но почему-то раздался очень громкий смех. Такой, какой издает большое количество людей. Так что, судя по всему, смеялся даже тот писклявый карапуз, спутавший меня с Павлом. Если бы они знали, что вынудило нас поступить так! Что, благодаря моему остроумному решению, мы избежали верной смерти. Но нет. Легкомысленные и беззаботные, приехавшие за развлечением, они продолжали хохотать до упада. Да так громко, что их было слышно даже за закрытыми ставнями. Актеры, поджидавшие нас внутри, тоже были заинтригованы. Девушка, исполнявшая роль обеих сестер Стоунер (Холмс шутливо называл ее то Эленурией, то Джулен, но она не обижалась) даже приподнялась с постели, на которой вживалась в роль с зажатым в руке коробком спичек, и спросила нас, что произошло.
– Идиоты, – объяснил ей Холмс в своей лаконичной манере. По счастью, на сей раз, как я имел полное право надеяться, речь шла не о нас.
Эленурия хмыкнула и, отвернувшись к стенке, поджала ноги, чтобы мы могли, как обычно усесться, на край кровати. Питкинс, старикан с вечно жалобными глазами, по слухам, дальний родственник Паппетса, высунулся из своей комнаты, где должен был затаиться в полном соответствии с коварным планом своего персонажа, и со свойственной ему робостью тоже попытался удовлетворить любопытство. Но Холмс то ли из-за того, что персонаж Питкинса вызывал у него дурные ассоциации, то ли еще из-за чего, перенес на него то же отношение, какое имел к Ройлотту, что выражалось в постоянном третировании. Вот и на сей раз понукаемый властными окриками Холмса Питкинс забился в свою конуру, откуда вскоре донесся вечный скрип стула, такой же жалобный и унылый, как сам Питкинс.
Появление экскурсантов в доме ознаменовалось тем же безобразным шумом. Толпа ввалилась в коридор, так и не избавившись от охватившего ее веселья, несмотря на увещевающие фразы гида. Позже Лестрейд признался нам, что, вопреки протестам представителей Паппетса, в особенности билетера, он в приказном порядке внедрил своих людей в экскурсионную группу. Он уверял нас, что сделал это из лучших побуждений, ради нашей же безопасности, полагая, что детективам представится куда больше шансов вовремя схватить Армитеджа, если они будут располагаться как можно ближе к нам. Что ж, может быть и так. Только что-то мне подсказывает, что именно эти смутьяны, вместо того, чтобы заниматься порученным делом, решили вовсю позабавиться. Они первые подвергли нас насмешкам и заразили остальную публику низменным желанием развлечься в столь глумливом духе. Теперь, когда я знаю, что издевки исходили от наших завистников, мне гораздо легче, но тогда я буквально сходил с ума от мысли, что над нами потешаются обычные зрители, среди которых много наших поклонников.
Я сидел, сжав губы, а смех все не прекращался. Публика столпилась в коридоре и рассматривала нас, как обычно. Но если прежде наше безмолвное сидение на кровати вызывало громкий шепот всеобщего восхищения, то теперь, едва только смешки начинали затихать, новая шутка вызывала следующий еще более громкий взрыв хохота.
Продолжавшая лежать Эленурия, не выдержав, начала вертеть своей любопытной головой.
– Гляди! Павианы сидят, – доносилось до нас из коридора. – Рядком, как и полагается.
– Теперь даже мне видно, что второй тоже павиан, а не гепард.
Из-за этих реплик сам процесс разглядывания сделался каким-то унизительно двусмысленным. То, как они столпились и перебрасывались издевательскими замечаниями, создало у меня ощущение, будто мы и впрямь словно звери сидим в клетке на потребу зевакам. Я даже испугался, что у них хватит наглости кидать нам куски еды, как это делают посетители зоопарка. Мы держались образцово, сохраняя абсолютное молчание и неподвижность. Но если раньше это было признаком нашей сосредоточенности (Холмс даже слегка оттягивал рукой ухо в сторону комнаты Ройлотта, чтобы дать понять, что он прислушивается к малейшему звуку), то теперь своими застывшими позами мы демонстрировали презрение к этим жалким попыткам вывести нас из себя. Что ж, сегодня не повезло с залом, такое бывает. Иногда специально подбираются такие типы, чтобы сорвать спектакль. Припасены ли у них гнилые помидоры? Не важно, в любом случае, мы будем выше всего этого.
К сожалению, наша демонстрация собственного достоинства не произвела ни малейшего впечатления на тех, кто этим достоинством не обладал.
Когда Холмс начал хлестать шнур тростью, какой-то молодой умник, по виду студент, подражая Дарвину, взялся декламировать тезис о том, что, взяв в руки палку, обезьяна встала на путь превращения в человека и докатилась таким образом до сыщика. Эта сомнительная острота привела к очередному взрыву веселья.
Несколько раз откуда-то из недр дома выныривал наш режиссер с требованием весельчакам уняться, но ничего не помогало. В конце концов, пришлось прервать представление прямо посредине. Нам не довелось вломиться к Питкинсу через дверной проем, лишенный двери, и никто так и не увидел, как он умеет сучить ножками, изображая конвульсии своего героя. Закончилось все на том, что разозленная Эленурия энергично вытолкала остряков на улицу. И всех остальных заодно. Включая нас. Никто не сопротивлялся. Сделалось душно, и всем хотелось воздуха.
Инспектор Джонс объявил без малейшего стеснения, что нисколько не сомневался в том, что «глупая затея Лестрейда ничего не даст». После чего бросил в нашу сторону насмешливый взгляд и… этим ограничился. Конечно, мы бы и сами не приняли его приглашение составить компанию его компании, и все же он обязан был выполнить обещание Лестрейда захватить нас в Лондон. Мы бы вежливо отказались, поскольку заранее договорились с Холмсом, что лучше переночевать в «Короне», чем ехать в одном поезде с осмеявшей нас толпой глупцов, но приличия были бы соблюдены. Неужели, Лестрейд забыл предупредить его? Или Джонсу настолько не терпелось насолить ему, что в качестве разменной монеты были избраны мы?
Так же через парк мы двинулись обратно в сторону «Короны» и подошли к арке. У калитки никого не было, но она оказалась незапертой. Все коляски умчали своих пассажиров в Летерхэд, и дорога опустела. Гостиница стояла напротив нас полностью погруженная во мрак. И только в одном окне горел свет. Причем как-то странно метался, будто кто-то с огнем в руке быстро расхаживал по комнате. Мы пригляделись и одновременно вскрикнули. Это была наша комната!
– Кажется, наш любезный хозяин утратил последний стыд, – процедил Холмс. – Несомненно, я рад, что не придется его будить,
