под окно, влез на него и таким образом смог дотянуться до верха ставень, чтобы зацепиться руками и подтянуться. Но когда я стал подтягивать тело, нога нащупала удобную опору. В этот момент вы ударились головой или чем там изнутри…
– Я уже не помню, наверное, головой.
– И распахнули ставни. Это-то помните?
– Да, помню.
– И столкнули меня.
– Точно! Теперь я вспомнил, что ставни открылись как бы неохотно…
– Еще бы! Кому такое захочется!
– Как бы с сопротивлением. Это было ваше тело?
– Это был весь я, включая мои несчастные нервы! Посидели бы снаружи в такую ночь!
– А потом вы оказались подо мною.
– Это вы оказались на мне! Можно подумать, это я залез под вас, а не вы – шлепнулись на меня!
– И что это была за опора?
– Одна из тех скоб, что мы сейчас рассматривали. Этот брус стоял там неслучайно, понимаете?
– Его вставляли в скобы! – догадался я. – Но кому это могло понадобиться, если Джулии уже два года не было в живых?
– То-то и оно, что кого-то поджидали. Если бы я влез в окно вслед за вами… догадываетесь, чем бы все закончилось?
– Павлу пришлось бы ночевать на улице.
– Погуляйте, Ватсон, без меня, – вздохнул Холмс. – Мне надо поразмыслить.
* * * * *
Через час Лестрейд сообщил, что видится с нами сегодня в последний раз и напомнил об инструкциях. Секретные агенты уже попрятались в свои только им известные секретные места. Армитедж где-то неподалеку, ищейки инспектора доехали за ним до самого Летерхэда. Далее он изъявил желание прогуляться по живописным местам Суррея и не стал брать коляску на станции. «Живописные места» в тех местах еще и совершенно плоские и открытые. Сыщикам, дабы не выдать себя, пришлось отвязаться и прекратить наблюдение. Несомненно, Перси именно этого и добивался. На некоторое время он совершенно выпал из внимания полиции. В «Короне» он так и не появился – то ли знал, что гостиница переполнена, то ли не хотел оставлять лишних следов. Узнав, что Лестрейд собирается уезжать, Холмс нахмурился.
– Инспектор, вы намерены нас покинуть? В такое время?
– Не беспокойтесь, вы в надежных руках инспектора Джонса.
– Джонс?! – изумился Холмс, так как даже нам было известно о глубокой взаимной неприязни двух, пожалуй, наиболее известных инспекторов Скотленд-Ярда. —Что бы ни случилось с его руками, все остальное-то у него прежнее! Как вы…
– Не я, – с досадой процедил Лестрейд. – Так решило начальство.
– Так кто командует всем этим… мероприятием? Вы или…
– Джонс. Я уже сказал.
– Но вы же здесь!
– Я приехал специально ради вас. Обсудить дело. Ибо знаю, что с Джонсом вы ни до чего хорошего не договоритесь. Стал бы этот индюк распинаться перед вами, как я!
– А сейчас вы собираетесь удалиться?
– Не беспокойтесь, с этим болваном мои люди. Ребята бывалые. Они брали Клея, помните такого?
Новость о том, что руководство операцией, а значит и во многом сама наша судьба находится в руках инспектора Джонса, подействовала на нас удручающе. Настолько, что если бы Лестрейд начал разговор с нее, мы бы точно отказались участвовать во всей этой авантюре. Какие бы сложные чувства ни вызывал у нас Лестрейд, все ж таки мы его неплохо знали, в том числе и с положительной стороны. Пусть ему и не хватает сообразительности, природа, тем не менее, сжалилась и наделила его в качестве компенсации упорством, неутомимостью и способностью тщательно подходить к организации мероприятий с привлечением большого числа людей. Я не сомневался, что вся его мелочность и придирчивость в данном случае пойдет во благо – каждому подчиненному, вплоть до самого мелкого, будет самым дотошным пусть даже нудным языком объяснено, что Армитеджа, после того, как он разрядит в нас весь барабан, можно смело брать. По крайней мере, можно было быть уверенным, что Перси не уйдет от расплаты. Инспектор, однако, тоже хорош! Употребив все свое красноречие, добился от нас согласия, и был таков! Если он надеется, что их внутренние дрязги сведены на нет только лишь от того, что Джонсу всучили людей ненавистного ему коллеги-конкурента, то я был иного мнения. Несомненно, расписанная в самых ярких и светлых красках операция превратится в форменный бедлам.
И это притом, что, по словам того же Лестрейда, Перси и так имеет определенное преимущество, так как обладает возможностью беспрепятственно проникнуть куда угодно, быть может, даже затесаться в число экскурсантов. Если так, это будет крайне удачным и остроумным ходом с его стороны. Все это время он сможет совершенно законно находиться в непосредственной близости от нас, и толпа надежно укроет его от взоров сыщиков. В доме ситуация только усугубится. В темноте и исключительной тесноте укокошить нас не составит труда даже для такого мазилы, каким попытался представить Перси ради нашего утешения Лестрейд. Достаточно вовремя избавиться от оружия, бросить его на пол, и дело в шляпе. Даже если его задержат вместе со всеми, поди докажи, что это сделал он. С другой стороны, устранять необходимо нас обоих. Все как-то позабыли, что я тоже свидетель наравне с Холмсом. Так что стрелять Армитеджу придется как минимум дважды. Причем с переносом прицела. Проблема в том, что в темноте никто ничего не увидит заранее, то есть в момент, когда еще можно предотвратить беду. Публика заслонит обзор детективам, а сама будет пялиться на нас, пожирать глазами что угодно, кроме единственно важного, от чего зависит жизнь – неприметного человека, извлекающего из кармана оружие. Настоящее, в отличие от всех элементов этого фарса. Даже после выстрела ситуация не прояснится. Напротив, грохот всех оглушит и перепугает. Люди бросятся во все стороны, будут тыкаться во тьме по углам, сталкиваться и путаться друг с другом и выскочившими (запоздало, как обычно!) ищейками. Перехваченная рука, выстрел в потолок – как же! Только рыбаки в своих рассказах еще большие хвастуны, чем полицейские, а Лестрейд, как я слышал, еще вдобавок и рыбак заядлый.
Единственная надежда, если разобраться, заключается в его утверждении, что Перси непременно захочется поговорить с нами напоследок. Откуда такая уверенность? Снова утешение? Чтобы мы бодро шагали на заклание? Да еще благодарили инспектора за то, как он ловко все придумал?
Что ж, впервые за все наше время в Суррее остаток дня вплоть до начала представления я провел, не изнывая от скуки. Я бережно считал каждую минутку, каждую секундочку, быть может, последнего моего дня на этом свете. Считал без наслаждения полнотой бытия, как обычно описывают такие мгновения писатели. Последняя выкуренная сигара, взгляд в безоблачное синее небо, улыбка в сторону выстроенной в шеренгу расстрельной команды, мол, «выше нос, ребята, видите, какой я веселый и счастливый. Мне открылись разом все тайны мироздания, весь замысел Божий насчет всего и конкретно меня. А все от того, что вы меня сейчас прикончите». И прочая чушь. Нет, я собирался выжить. Холмс ушел в себя, или был занят тем же, в любом случае, я не мог с ним посоветоваться. Не выполнить задание Лестрейда нельзя. Инспектор недвусмысленно дал понять, что мы не только лишимся обещанной поддержки, которая, как я понял, по большей части будет происходить негласно где-то в кулуарах между высокими чинами полиции и еще более важными персонами в мантиях, но и ощутим на себе всю прелесть его мстительного преследования.
Немалую нервозность у меня вызывало и то обстоятельство, что предугадать, как именно намеревается Армитедж покончить с нами, тоже представлялось затруднительным. Не было ясно даже то, собирается ли он твердо держаться сюжета, должна ли гибель Холмса состояться ровно при тех же обстоятельствах, что привели к смерти Ройлотта. Будет ли это обставлено как символический реванш, который предстоит взять то ли доктору, то ли его змее, зверски избитой когда-то? Иначе говоря, следует ли охранявшим нас детективам сосредоточить все свое внимание на контроле непосредственно за тем, что газетчики успели прозвать «межкомнатной схваткой» и «поединком через стенку», или же покушение на нас может состояться где угодно, хоть в парке, едва
