самоубийство, даже столь оригинальное…
– Можете не сомневаться, негодяй за все заплатит сполна.
Мы давно уже пересекли парк и теперь втроем прохаживались по краю лужайки вдоль окон дома. Комнаты мертвецов наглухо закрылись от мира ставнями. Комната Джулии сегодня ночью в последний раз распахнет их, чтобы впустить… вопрос, кого именно, нас или лицедеев Паппетса, все еще оставался открытым, хотя я видел, что Лестрейд практически уговорил Холмса.
Посреди лужайки стайка воробьев в пловцовых шапочках короткими нырками в стиле брасс рассекала зеленую гладь травы. Подпрыгивающие фигурки вызывали странное впечатление веселья и деловитости одновременно, сочетания, которое отнюдь не часто удается встретить у людей. Мрачные занятия, тем более, совершаемые под покровом ночи, ассоциируются с куда большей серьезностью, однако, почему-то вид этой компании, то ли резвящейся, то ли занятой вечной проблемой пропитания, навел меня на мысль, что как раз сейчас, когда в траве копошится бесчисленная масса крохотных существ, большая часть которых даже не заметна глазу, здесь происходит нечто действительно значимое.
Мы как раз проходили мимо окна Джулии. Краска на ставнях облупилась и выцвела от солнца и от времени, но мой взгляд привлекло нечто другое. Какие-то скобы – то ли петли, то ли проушины. Лестрейд тоже заинтересовался и подошел к окну, чтобы рассмотреть получше. Мы последовали его примеру. Вблизи я увидел, что это действительно металлические скобы. Они были прибиты на одной высоте к наружным поверхностям ставен.
– Как вы думаете, Холмс, для чего это? Мне так кажется, сюда что-то вставлялось.
– Очень может быть, инспектор, – Холмс ответил сухо, но без равнодушия. Он явно тоже заинтересовался, но не хотел выдать свои мысли Лестрейду. А мысли у него были. И, судя по лицу, отнюдь не веселые.
– Какой-то брус, если судить по форме этих железяк, – как ни в чем не бывало продолжал рассуждать, словно сам с собой Лестрейд. – Видно, это такой способ запирать окно снаружи. Интересно, зачем. – Лестрейд покрутил головой, высматривая по всей видимости тот самый брус. – И еще мне интересно, где он. Хотя, спустя столько времени вряд ли он сохранился. Доктор, ваш коллега Ройлотт не рассказывал вам, зачем ему понадобилось удерживать мисс Джулию в комнате таким категорическим образом?
– Нет, – ответил я.
– Дело, видимо, действительно в безумии. В противном случае, опасаться, что девица сиганет в окно, было бы явным преувеличением.
– Почему выдумаете, что это сделано при Ройлотте?
– Ржавые, – ткнул пальцем в одну из скоб Лестрейд.
– Под дождем они могли заржаветь и за четыре года после него, – возразил я и взглянул на Холмса, ища поддержки. Но Холмс стоял молча и выглядел черней тучи, чем поразил меня.
– Нашему славному мистеру Паппетсу это тем более ни к чему, – заметил Лестрейд. – Кстати, почему я решил сразу, что речь о Джулии?
– Что «о Джулии»? – не понял я.
– Что запирали именно ее.
– Потому что это ее комната, – пояснил я, подумав, что инспектору, который не занимался этим делом, позволительно немного запутаться в принадлежности здешних помещений.– Чья комната – того и запирали, видимо, так.
– Вы правы, доктор, все дело в комнате! – Лестрейд подчеркнул свое согласие особенным тоном, немного мрачным и одновременно торжественным. – Только я выражусь чуть иначе: кто в комнате, того и запирали. Не так ли, мистер Холмс?
Мрачный Холмс внезапно как-то жутковато повеселел и с такой же зловещей и одновременно горькой усмешкой кивнул.
Лестрейд выразил желание обойти дом, но мы отказались составить ему компанию и остались на лужайке. При нынешнем положении солнца это место было единственным, куда падали его лучи. Утро выдалось зябким, и забираться в теневые и вдобавок унылые закоулки обветшалой части Сток-Морана мне не хотелось. Холмсу же не хотелось… или хотелось чего-то другого. Как минимум, ему захотелось отделаться пусть и на время от Лестрейда, хотя своего тот добился. О возвращении в Лондон речи, похоже, уже не шло. Я был заинтригован.
– В чем дело, Холмс? – невольно перешел я на шепот, хотя вокруг нас никого не было за исключением воробьев, но те по своему обыкновению были слишком заняты.
– Значит, вы хотите знать?
– Разумеется! А как же! Особенно, насчет того, что я вам запудрил все подряд. Это, знаете ли, как-то обидно слышать от вас.
– Так значит, вы еще ничего не поняли? – Холмс взглянул на меня с сожалением. – Мой друг, даже Лестрейд догадался.
– По-видимому, мне далеко до него.
– По-видимому.
Мы еще походили немного. Наконец, Холмс остановился и оглянулся проверить, не показался ли инспектор, а затем повернулся ко мне.
– Договор был подписан Армитеджем. Персиваль Армитедж – агент компании, застраховавшей Ройлотта! Он лично этим занимался.
– Да ну! – воскликнул я так громко, что мне тоже пришлось оглянуться, чтобы проверить, не показался ли инспектор.
– Вот вам и «ну»! Если он составлял документ, в котором так подробно описаны шашни Ройлотта с гадами, почему он изображал перед нами испуг и абсолютное неведение? Он должен был знать о змеях вашего докторишки все вплоть до мельчайших подробностей. Знать, а не догадываться и дрожать, как преподнес это нам. Вместо этого, он подал все так, будто случайно подглядел то, что от него скрывают. Подсунул нам свою якобы догадку, а мы и проглотили ее!
Я вспомнил, какой жути нагнал Перси на нас своим рассказом и в еще большей степени своим истерическим ужасом. Как ловко – шаг за шагом – он подталкивал нас к нужному выводу. Да, это была правда – у покойного действительно имелась змея, но как же хитро и подло эта правда была преподнесена!
– Так Лестрейд это имел в виду, когда сказал, что Перси заманил нас обманом?
– Я же сказал вам, Ватсон, что вы – наш арьергард во всех смыслах. Прикрываете наш мозг сзади, как затылочная кость. Если бы не вы, я бы мигом раскусил…
– А что я?
– А то! Я же говорил вам, что он в тот первый раз назвался другим именем. А вы мне, – Холмс перешел на писклявый фальцет, каким изображают визгливых младенцев и выживших из ума старух, чтобы напомнить мне мои же слова, – «Нет! Потому вы и помните его фамилию, что он назвался Армитеджем!» Тьфу!
– Холмс, прежде всего надо успокоиться. Попробуйте дышать глубже…
– Теперь-то вам, надеюсь, ясно, что я потому и помню его фамилию, что…
– Что?
– Да ну вас!
Мы снова помолчали. Лестрейда по-прежнему не было видно. Холмс походил немного вокруг, сбивая скоростью пыл, и вновь подошел ко мне.
– Почему вы не спрашиваете о ставнях? – спросил он уже более миролюбиво. – Или вам все понятно?
– Нисколечко не понятно! – с радостью отозвался я. – Но я уже боюсь вас спрашивать, вы так разгорячились…
– Ладно. Слушайте. Этот тип, – Холмс снова повертел головой, высматривая Лестрейда. – Куда он запропастился? Что можно выискивать среди развалин?
– Может, засаду для Армитеджа?
– Или для нас. Так вот, он мне кое-что напомнил. В ту ночь, когда я пытался взобраться по ставням на крышу…
– А вы пытались? – удивился я.– Зачем?
– Затем, что вы устроили с обезьяной заговор! Или забыли, где были вы, и где пришлось оставаться мне?!
– Не забыл, я…
– Надо же мне было как-то попасть в дом.
– Больше не перебиваю…
– Не мог же я позвонить в дверь.
– Не могли. Конечно, нет!
– Я пробовал тихонько царапать ставни, но вы не отозвались. Забились в дальний угол и дрожали.
– Я подумал, что это… Павел.
– Естественно! Одного вам было мало!
– Я же не знал, что он со мной. Тогда он еще был тих и мил.
– В общем, я собирался попасть в комнату через дымоход. Огляделся и увидел совсем рядом, буквально в ярде от окна, прислоненный к стене какой-то деревянный брус.
– О котором только что…
– Да! О нём! Я же говорю, что все уже всё поняли и ждут вас. – Холмс, как я и просил минутой ранее, сделал несколько шумных вдохов и продолжил спокойнее: – Я подумал, что очень кстати он тут стоит. Поставил его
