дом миссис Тейлор, – произнес Батлер, отлично помнивший тот уродливый образ. – Могу поклясться, что в передние окна по бокам стучат те же самые деревья!
– Почему бы нет? – бросил Денхэм.
– Почему нет?!
– Оба дома, – пояснил Денхэм, – были построены дедом миссис Тейлор в середине шестидесятых. Один – в Бэлхэме, который был тогда модным районом. Другой – здесь, в районе, модном до сих пор. И в задней двери этого дома, – прибавил он, – тоже замок «Грирсон».
Сырой ветер раскачивал деревья, отчего их ветки, тоненько поскрипывая, скреблись в оконные стекла. Эти два дома хотя бы внутри оказались разными. Батлер с облегчением отметил это, когда юная горничная открыла им парадную дверь.
Зато атмосфера истерики, дохнувшая на них, была красноречива, как и царивший внутри беспорядок. Восемнадцатилетняя горничная, Китти Оуэн, была бы хорошенькой, если бы не излишняя худоба. Открыв дверь, Китти в ужасе пятилась от них, пока Денхэм не назвался.
– Прошу прощения, сэр. – Горничная с трудом сглотнула комок в горле. – Я подумала, это снова из полиции. Но я не знаю, сможете ли вы увидеть мадам. У нее была истерика.
– Между прочим, миссис Реншоу сама пригласила нас, – улыбнулся Батлер.
Китти по неизвестной причине заметно вздрогнула. Она смотрела на Батлера застывшим взглядом, в котором читался глубинный страх.
– Я пойду спрошу, – сумела выдавить она. – На могли бы вы подождать здесь?
За дверью, на которую она указала, находилась гостиная в викторианском стиле, теперь богато обставленная местами засаленной довоенной мебелью и украшенная несколькими неплохими антикварными вещицами. Лампы под абажурами лили свет на обюссонский ковер.
Посреди комнаты застыл так, словно только что перестал метаться из стороны в сторону, доктор Артур Эванс Бирс.
– Батлер! – воскликнул доктор Бирс, когда состоялось знакомство. – Конечно, мы же встречались в суде. Мне показалось, что вы вроде бы похожи… но, естественно, в парике и мантии вы выглядели совершенно иначе.
Сам же он и при ближайшем рассмотрении излучал все то же – только усиленное – сдержанное, деловитое дружелюбие, к которому примешивалось разочарование врача, наблюдающего, как государственная медицина рушит все его начинания. Его вытянутый лысеющий череп с брызгами веснушек заставлял вспомнить портреты Шекспира. Пожатие костлявой ладони оказалось крепким.
– Вы ведь… э… не встречались за пределами зала суда? – уточнил Денхэм.
– Нет, – ответил Батлер. – Я узнал от этого свидетеля все, что было необходимо.
– Вы спасли мисс Эллис жизнь, – заявил врач. – Горжусь знакомством с вами, сэр.
– А я – с вами, доктор, – отозвался Батлер, возвышаясь над ним с галантным видом господина из восемнадцатого столетия. – Вы лечащий врач миссис Реншоу?
– Едва ли, – сухо проговорил доктор. – Миссис Реншоу, насколько мне известно, получает медицинскую помощь на Харли-стрит или Девоншир-плейс. – Его карие глаза под рыжеватыми бровями смотрели настороженно. – Но сегодня под конец дня она позвонила мне, явно не в себе, и попросила прийти сюда в качестве друга.
– Как миссис Реншоу чувствует себя сейчас?
– Понятия не имею. Она меня так и не позвала. Думаю, мне лучше уйти.
– Скажите мне, доктор, этот дом тоже кажется вам «нездоровым»?
– Прошу прощения?
– Мой юный друг, – Батлер говорил о Чарли Денхэме так, словно тому было четырнадцать, – напомнил мне слова из ваших показаний. Вы сказали о доме миссис Тейлор: «Во всем доме атмосфера была нездоровая». Можно ли сказать то же самое об этом доме?
– Сэр, я…
В этот самый момент в дверь впорхнула горничная Китти.
– Только один из вас может подняться, – доложила Китти. – Мистер Батлер, прошу вас.
Батлер замешкался, ведь доктор Бирс, кажется, готов был ответить. Однако же пошел за Китти.
Она проводила его в главный коридор, а затем – в холл с высокими потолками в дальней части дома, откуда начиналась – поднимаясь сначала вдоль левой стены, а затем вдоль задней – деревянная лестница, ведущая на галерею с балюстрадой, где оказалось несколько дверей в спальни. Здесь было темновато – электричество экономили, и несколько раз Батлер спотыкался. Китти постучала в самую последнюю дверь в ряду, у лестничного пролета вдоль правой стены, и открыла ее.
– Да? – произнес женский голос из недр комнаты.
Люсия Реншоу, в весьма эротичном пеньюаре из плотного белого кружева, сидела в мягком кресле сбоку от переносного электрического обогревателя, придвинутого к каминной решетке. Она поднялась с места, явно смущенная и слегка ошеломленная.
И Патрик Батлер, этот циничный холостяк, испытал самое сильное потрясение в жизни.
Он смутно сознавал, что находится в комнате с высоким потолком и высокими окнами со старомодными ставнями и что на маленьком столике между двуспальными кроватями стоит одинокая лампа. В глубине комнаты, чуть слева от него, он видел недра современной ванной, выложенной белым кафелем.
Что до всего остального…
– Мистер Батлер? – окликнула Люсия Реншоу негромко.
Она явно недавно горько плакала. Однако сейчас об этом говорили лишь красные жилки на белках выразительных голубых глаз. Волосы Люсии, густые, тускло-золотистые в таком освещении, были распущены и лежали, рассыпавшись по плечам, разделенные прямым пробором, словно у мадонны.
Люсия была довольно высокая, хотя Батлеру показалось, она среднего роста или даже миниатюрная. Такие слова, как «пышущая здоровьем» и «цветущая», которые обычно вызывали у Батлера смех, теперь теснились в его сознании. Оттенок ее кожи, нежный персик, контрастировал с белым кружевом пеньюара. И плотные кружева не вполне скрывали тот факт, что – очевидно, из-за спешки и от расстройства – она успела надеть под него лишь бюстгальтер и трусики. На ногах у нее были розовые атласные тапочки.
– Мистер Батлер? – повторила она торопливо.
И это голый факт, что Патрику Батлеру, словно школяру, пришлось сделать над собой усилие, чтобы голос не дрогнул.
– Да, миссис Реншоу.
– Они все против меня, – сказала Люсия. – Они все меня ненавидят. Вы поможете мне?
– Я сделаю даже больше. Я вас спасу.
Батлер питал нешуточную слабость к галантным манерам восемнадцатого века, которой и объяснялась вся его велеречивость, и потому он не ощутил ничего мелодраматичного в ее словах, как и в том, что последовало за ними. Люсия импульсивно протянула ему руку, а он с такой же серьезностью склонился и поцеловал ее. «Боже! – только и подумал он. – Боже мой!»
– Я знала, что вы согласитесь, – сказала Люсия. – Когда я только услышала вас вчера в суде… Суд! – Она содрогнулась. – Присаживайтесь, прошу вас.
– Благодарю.
Она указала на второе мягкое кресло по другую сторону мерцавшего оранжевым обогревателя. С какой грацией, с какой бесконечной грацией в этот век неуклюжих движений опустилась она в кресло! Люсия откинула за спину густые золотистые волосы. Ее персиковая кожа по-прежнему резко контрастировала с белоснежными кружевами, когда она глубоко вздохнула.
– Я люблю, когда все хорошо! – вырвалось у нее. – Я наслаждаюсь жизнью! Я никогда не выхожу из себя и не злюсь на людей, даже
