когда.
Эрленд задумался.
— Ничего не могу тебе обещать, приятель.
— Ты пойми, я подыхаю тут, в этом карцере.
— Ты меня ради этого позвал?
— Ты понятия не имеешь, что с тобой делается, когда тебя сюда сажают. Я с катушек съезжаю, в камере в этой! Они не зажигают свет, я сижу в темноте весь день. Да я вообще не знаю, день сейчас или ночь, какое вообще число! Они меня тут держат, как зверя в клетке. Обращаются, словно я животное какое.
— А на самом деле ты кто? Граф Монте-Кристо, что ли?! — горько рассмеялся Эрленд. — Эллиди, ты садист. Я таких садистов и психопатов, как ты, в жизни не видывал! Ты тупой придурок, у тебя одна радость в жизни — насилие. Ты умственно отсталый кусок говна, гомофоб и расист. Мне плевать, по мне, пусть тебя держат в темной хоть до конца дней твоих. Кстати, я именно это и посоветую начальнику. Будь здоров.
— Я тебе расскажу, где она жила, только вытащи меня отсюда!
— Идиот ты эдакий, не могу я тебя ниоткуда вытащить! У меня на это полномочий нет, а если бы и были, я не стал бы ими пользоваться. Твой единственный шанс покинуть карцер — отказаться от своей милой привычки кидаться на людей с кулаками.
— Слушай, давай так. Скажи им, что этот твой сраный пидор во всем виноват, мол, я вел себя нормально и собирался вам помочь, а он вдруг начал показывать, какой он тут самый умный. А я помог тебе, сообщил важную информацию про твое дело. Тебя-то они послушают. Я же тебя знаю, тебя обязательно послушают.
— Хольберг говорил еще о каких-нибудь случаях, кроме этих двух?
— Поможешь мне?
Эрленд задумался.
— Посмотрю, что можно сделать. Так, значит, к делу: он говорил о других случаях?
— Нет, ни разу. Я только про эти два знаю.
— Врешь небось?
— Да не вру я. Другая не ходила в полицию. Дело было в начале шестидесятых. Он никогда не возвращался в тот город.
— Что за город?
— Ты меня вытащишь отсюда?
— Что за город?
— Обещай!
— Ничего я не буду обещать, — сказал Эрленд. — Просто поговорю с тюремщиками. Так что за город?
— Хусавик.
— Сколько ей было лет?
— Он с ней так же развлекся, как с той блядью в Кевлавике, только еще поразухабистее, — сказал Эллиди.
— Поразухабистее?
— Короче, бабу в Хусавике, она была вроде этой бляди из Кевлавика, так ее он просто на куски порвал. Хочешь, расскажу, как это было? — спросил Эллиди. По тону слышно, умирает от желания все Эрленду рассказать. — Хочешь расскажу, что и как он сделал?
Не дожидаясь ответа, Эллиди заговорил. Его голос доносился из-за двери, как эхо из колодца, а Эрленд стоял рядом, слушал чудовищные признания, изливающиеся наружу из тьмы.
Сигурд Оли ждал его в машине. Выехав из тюрьмы, Эрленд рассказал ему вкратце о беседе с Эллиди, но про монолог в самом конце умолчал. Коллеги решили проверить, кто жил в Хусавике в районе шестидесятого года. Если женщине было примерно столько же лет, сколько Кольбрун, как намекал Эллиди, есть шанс, что ее можно найти.
— Ну а что Эллиди? — спросил Сигурд Оли, когда они взяли перевал между Хверагерди и столицей.
— Я поинтересовался у тюремщиков, можно ли сократить срок пребывания Эллиди в карцере, они ответили «нет». Вот и весь сказ.
— Ну, ты выполнил свое обещание, — улыбнулся Сигурд Оли. — Но если Хольберг изнасиловал этих двух, то, может, были и другие?
— Кто его знает, — задумчиво ответил Эрленд.
— О чем ты думаешь?
— Меня беспокоят два вопроса, — сказал Эрленд. — Первый — от чего на самом деле, в точности, умерла девочка. Я хочу это знать.
Сигурд Оли тяжело вздохнул.
— А еще я хочу узнать, точно ли она дочь Хольберга.
— А почему это тебя так интересует?
— А потому, что Эллиди сказал, мол, у Хольберга была сестра.
— Вот как!
— И умерла она молодой. Надо найти ее историю болезни. Обыскать все больницы. Это тебе задание. Посмотрим, что ты откопаешь.
— А от чего умерла сестра Хольберга?
— А как бы не от того же самого, что и Ауд. Хольберг пару раз говорил, вроде у нее что-то в голове было. Во всяком случае, Эллиди так это запомнил. Я спросил, уж не опухоль ли мозга, но Эллиди не знает.
— И как это нам поможет в расследовании? — спросил Сигурд Оли.
— Думаю, тут могут быть родственные дела.
— Родственные? Почему ты так думаешь? Ты про записку, что ли?
— Ага, — сказал Эрленд, — так точно. Возможно, в родстве вся и суть. Наследственное, так сказать, дело.
15
Врач жил в особняке, в западной части пригорода Граварвог. Давно не практикует. Сам открыл Эрленду дверь и пригласил его в просторную комнату, которая служила ему кабинетом. Иногда еще занимается делами, помогает адвокатам, когда нужно оценить категорию инвалидности клиента. Мебель в кабинете простая, все чисто и прибрано. В центре письменный стол, на нем печатная машинка.
Хозяин невысокого роста, худой, резкие черты лица, на вид бодрый. В нагрудном кармане рубашки два карандаша. Зовут Франк.
Эрленд заранее договорился о визите по телефону. Солнце клонилось к закату. В это время в участке Сигурд Оли и Элинборг вгрызались в ксерокопию списка жителей города Хусавик сорокалетней давности, его прислали по факсу с севера. Врач предложил Эрленду сесть.
— Я так понимаю, к вам ходят самые заправские столичные лгуны, — сказал Эрленд, оглядывая кабинет.
— Лгуны? — переспросил доктор. — Симулянты, вы хотите сказать? Не думаю. Некоторые — да, наверное. Самое трудное — это травмы шеи, тут совсем не поймешь — если человек побывал в автокатастрофе, ему приходится верить на слово. И не проверишь, и сделать ничего нельзя. Кто-то испытывает сильную боль, кто-то — не очень. Но я уверен, среди моих посетителей тех, кто в самом деле не страдает от боли, — единицы.
— Когда мы говорили по телефону, вы сразу вспомнили девочку из Кевлавика.
— Такие истории не забываются. Въедаются в память. Не говоря уже о ее матери, как ее звали, кажется, Кольбрун? Если я правильно помню, она покончила с собой.
— Да, история кровавая, от начала до конца. Ужас смертный, настоящая трагедия, — сказал Эрленд.
Спросить его про боль в груди по утрам? Нет, как-нибудь в другой раз. Он ведь сразу определит, что я смертельно болен, направит в больницу, и через неделю я уже буду петь в хоре с ангелами. Зачем мне лишние плохие новости, и так хватает. Лучше помолчим об этом.
— Вы говорили, ваш визит ко мне связан с убийством
