и тамбуринов, шел оркестр. За ним шествовал глашатай, дальше – два альгвасила, тайные писари и служители. Все семеро были в траурных одеяниях и восседали на белых мулах с попонами из темного бархата.
Позади них шагал отряд фамильяров Священной канцелярии. На их плащах были изображены крест святого Доминика, отличительный знак членов этой институции, и эмблема братства, тесно с ним связанного: ордена Святого Петра Мученика. Замыкали группу трое кабальеро со стягами, на которых виднелся герб доминиканского ордена – stemma liliatum, крест с лилиями на концах, вышитый посередине черно-белого поля: эти два цвета присутствовали в облачении доминиканцев.
За ними следовали комиссар и дон Гаспар, восседавшие на статных гнедых першеронах. Позади них на великолепном вороном жеребце ехал дон Педро де Сифуэнтес, прокурор Супремы. Он держал Штандарт веры, хоругвь из алого дамаста, обшитую по краям золотым шелком. В нижней ее части располагалось два герба – папский и монарший, в центре красовалась эмблема инквизиции – распятие, напоминавшее о смерти Христа, слева – оливковая ветвь, символ милости к кающимся грешникам, а справа – меч, что обещал кары для нераскаявшихся.
Процессия выступила из монастыря Сан-Томас, пересекла площади Санта-Крус и Пласа-Майор, вышла к Пуэрта-де-Гвадалахара, достигла Пуэрта-дель-Соль, въехала на Пресьядос, проследовала по площади Санто-Доминго и миновала Сан-Бернардо. Затем описала полукруг, повернула влево, снова направилась по Сан-Бернардо, прошла по улицам Кармен и Карретас, после чего вернулась к монастырю Сан-Томас.
На протяжении всего пути зычный голос глашатая разносил по ветру известие:
– Жители, обитатели и насельники нашего Града и подданные мадридского двора! Трибунал Священной канцелярии проведет аутодафе двадцать первого дня марта этого года, в воскресенье, на площади Сан-Сальвадор, при содействии брата Луиса де Альяги, его святейшества сеньора главного инквизитора в королевствах и прочих владениях его величества. Верховные понтифики дадут сорокадневное благословение и отпущение грехов всем, кто будет присутствовать на церемонии и тем поспособствует ее проведению. Разнесите эту весть, чтобы о ней стало известно всему Граду.
Поскольку во время каждой остановки глашатай повторял свою речь семь раз, он достиг своей цели: не осталось никого, кто бы не слышал эту новость. Достигла она и ушей Алонсо. Юноша стоял на Пуэрта-дель-Соль рядом с Хуаном и, услышав глашатая, застыл на месте.
– Мы думаем об одном и том же? – спросил он дрожащим голосом.
– Боюсь, что да, приятель, – ответил Хуан, нахмурившись.
– Пресвятая Дева!
– Для нас это не новость, Алонсо. После посещения секретной тюрьмы мы знали обо всем.
– Все равно не представляю, как это пережить. Я не смогу этого видеть.
– Вы собираетесь туда пойти?
– Разумеется. Я не оставлю родителей. Буду стоять у костра и, если представится возможность, без колебаний брошусь в него, чтобы потушить пламя.
– Возможно, им назначат другое наказание. Аутодафе – не всегда костер.
– Они сознались, Хуан. К тому же наказание свершится за пределами храма. Знаете, что это означает?
– Смертную казнь, – уныло протянул тот.
– И скорее всего, это будет сожжение на костре.
– Возможно, имеются в виду другие осужденные, а вовсе не Кастро, – неуверенно предположил Хуан, стремясь утешить Алонсо.
– А если все-таки они? – пробормотал Алонсо, сглатывая слюну.
– Тогда вам остается лишь крепиться, брат, – сказал Хуан, сжимая его руку. – Но, если несчастье все-таки вас не минует, вы не останетесь один. Мы с коротышкой будем рядом и поддержим вас.
Прочие обитатели Мадрида восприняли новость куда менее остро, однако и они задавались вопросом, какие приговоры будут зачитаны во время литургии, поскольку аутодафе означало как раз оглашение приговора по инквизиционному делу.
Подобно Алонсо и Хуану, жители города не знали, о каких заключенных пойдет речь, но все предвидели, что это будут Кастро. Тем не менее это были всего лишь догадки: секретность, которая соблюдалась внутри Священной канцелярии, препятствовала распространению слухов. Доминиканцы хранили в строжайшей тайне все обстоятельства процесса вплоть до самого аутодафе, и только оглашение приговора раскрывало их суть. А потому горожане не ведали, кого и за что судят. Им сообщали только о дне и месте проведения аутодафе.
По правде говоря, инквизиция столь ревностно скрывала свои тайны еще и потому, что стремилась собрать как можно больше людей, а разжигание всеобщего любопытства как нельзя лучше способствовало их массовому наплыву. Уловка с неразглашением имен обвиняемых обычно срабатывала безупречно, а если тем, кто заглотил крючок, еще и обещали индульгенцию, успех был обеспечен.
Поскольку несчастных Кастро обвиняли ни много ни мало в совершении нашумевших ритуальных убийств, дон Гаспар и комиссар хотели, чтобы все горожане стянулись на площадь, убедились в том, как хорошо работает инквизиция, и взорвались рукоплесканиями.
В течение нескольких дней оба предводителя размышляли над тем, как наилучшим образом привлечь плебеев и патрициев; оба сословия играли огромную роль в предстоящей церемонии, причем первые обеспечивали количество, а вторые – качество.
Убедить простой народ оказалось до крайности просто. Громкие призывы заставили мужчин и женщин преодолеть инерцию повседневной жизни и явиться на место оглашения приговора. Дон Гаспар и комиссар лично пронесли Штандарт веры мимо остальных членов трибунала, приказали до хрипоты оглашать новость, и, поскольку весь Мадрид с нетерпением ждал дальнейших событий, объявили о том, что церемония будет проходить на площади Сан-Сальвадор, в весьма символичном месте – именно там располагалась резиденция муниципального представительства: Совета.
Предусмотрели они и другую, не менее важную деталь. Хотя чаще всего аутодафе проводились внутри церкви, те дела, приговор по которым предусматривал высшую меру, выносились за границы освященной земли. Объявив о том, что наказание состоится не под церковными сводами, инквизиторы, не называя имен и тем самым не нарушая тайны, намекали на сожжение, что еще больше накаляло страсти.
И инквизиция не просчиталась. Все это произвело неизгладимое впечатление даже на тех, кто в целом безразлично относился к грядущему действу: люди были заинтригованы и, выйдя из привычной апатии, занялись сплетнями и пересудами. Для Алонсо же новость стала несравненно большим потрясением, нежели для завсегдатаев говорилен; бедный юноша горевал так сильно, что возносил молитвы и Богу, упрашивая его спасти родителей, и сатане, уговаривая его не натачивать косу.
Сделав все возможное для того, чтобы на площадь явилась чернь, дон Гаспар и комиссар сосредоточились на представителях высшего общества. Они знали, что те равнодушны к пышным процессиям и предстоящему рассеиванию нагнетавшейся до того таинственности. Следовало придумать более надежные приманки, и лучшей из них было появление важной особы, которая украсила бы собой зрелище.
Сперва они подумали о короле, но от этой мысли пришлось отказаться, поскольку повелитель страдал сильнейшей лихорадкой и был прикован к постели. Герцог де Уседа, крайне обеспокоенный слабым здоровьем
