обе стороны вечно соперничают в этих делах, и я мог бы существенно подпортить церкви картину. Если я уведомлю Совет о том, что заключенные инквизиции ходят под себя – по крайней мере, в этой тюрьме, – готов поспорить, что сюда направят комиссию и она получит отличные доводы, чтобы изобличить церковников перед всем Мадридом. А если священников уличат в бесчинствах, вряд ли это положительно отразится на вашем жалованье.
– Вы действительно намерены на меня донести? И что вы скажете? Что пробрались в тайные подземелья инквизиции?
– Я никуда не пробирался. Цербер сам постелил мне дорожку после того, как я его подмазал, – так я и скажу. Однако не переживайте, я не стану отбирать у вас главную роль. Пришлю анонимное письмо с рассказом о том, как вы работаете, и да хранит вас небо.
– Вот так вы отблагодарите меня за услугу? – запротестовал надзиратель, чувствуя себя загнанным в угол.
– Ваши услуги и без того щедро оплачены. Позаботьтесь о Кастро, и я обещаю держать рот на замке.
Понимая, что жалоба такого рода, рассмотренная Советом, принесет ему серьезные неприятности, надзиратель решил подчиниться… внешне. В конце концов, этот субъект не узнает, сделает он свое дело или нет, ведь он не даст ему шанса проверить.
– Будь по-вашему, – буркнул он. – Я о них позабочусь.
– Если вы собираетесь обмануть меня, рассчитывая, что я не вернусь и не обнаружу, позвольте мне кое-что прояснить, – уточнил Алонсо, угадав его намерение. – Вероятно, Кастро предстоит аутодафе, и, если это произойдет, я приду на него посмотреть. Я надеюсь найти их в лучшем состоянии, чем сегодня, в противном же случае обещаю, что не пройдет и двух лун, как вы окажетесь внизу, в одном из свинарников. Достаточно сообщить Священной канцелярии о вашем поведении, недостойном христианина: вы оскорбляете Бога и совершаете прочие неблаговидные поступки. Учитывая, что доминиканцы сначала арестовывают, а затем проводят расследование, я убежден, что первым делом вас отправят в подвал. Когда это произойдет, я вернусь и предложу вашему заместителю целое состояние в обмен на то, чтобы он поместил вас в те же условия, в которых вы содержите Кастро. Я попрошу его приковать вас к стене, раздеть донага, чтобы вы умирали от холода, кормить хлебными крошками, доводя до полного изнеможения, и давать столько воды, чтобы вас денно и нощно мучила жажда. И пусть в вашей камере кишат крысы, жаждущие полакомиться вашей плотью, а горшок, полный старых фекалий, поставят подальше, чтобы вы задыхались от собственной вони, ведь с кольцом на шее вам придется испражняться в штаны, на пол или прямо под себя. В конце концов вы будете молить Бога о Люциферовом аде, потому что он покажется вам сущим эдемом в сравнении с этим подземельем.
Апокалиптическая проповедь Алонсо поубавила высокомерие коменданта. Жалоба в Священную канцелярию, обоснованная или нет, грозила плачевными последствиями, и, хотя он не знал, просто запугивает его Алонсо или готов воплотить свои угрозы в жизнь, лучше было не рисковать.
– Я сказал, что постараюсь, – повторил комендант, приняв обиженный, но более смиренный вид. – Не понимаю причин такого недоверия. Я все сделал так, как мы договорились.
– Я недоверчив от природы. А к тому же зол и мстителен. Делайте, как я велел, и все будут счастливы; поступите по-своему, и это выйдет вам боком. А теперь открывайте. Мы закончили.
Оказавшись за дверью тюрьмы, они зашагали по улице в полном молчании. Хуан уважал чувства Алонсо, а тот старался не падать духом на глазах друга. Однако вскоре его стойкость пошатнулась: дойдя до площади Санта-Исабель, он сел на бортик фонтана и заплакал.
– Если бы вы их видели! – всхлипывал он. – Даже в страшном сне я не представлял себе такого кошмара.
Хуан устроился рядом и обнял его за плечи:
– Ну же, приятель! Успокойтесь. Мы спасем их, и у вас будет целая жизнь, чтобы помочь им оправиться от потрясений.
– Не будет. Их приговорят к аутодафе и сожгут.
– К чему эти страшные мысли? Неужели они не сообщили вам ничего полезного? И нет способа спасти их, показав завещание?
– Нет, Хуан. На сей раз слухи вновь оказались верными. Их подвергли пыткам, да таким жестоким, что они признали себя виновными в ритуальных убийствах.
– Черт возьми! Вот это действительно трудно исправить.
– Если бы это было трудно, я бы ринулся в бой и победил, но признание есть признание, его не отменишь. Однако в будущем завещание поможет обелить имя Кастро, и я поклялся отцу лечь костьми, но добиться этого. А пока мне придется смириться. Смириться! Боже правый! Как смириться с тем, что их сожгут?
– Мне очень жаль, брат, – повторил потрясенный Хуан. – Но вы, по крайней мере, попрощались. Мало кому из родственников осужденных выпадает такое счастье.
Согнувшись пополам, закрыв руками лицо, Алонсо сидел и раскачивался от отчаяния.
– Я ничего не могу сделать. В течение этих месяцев мысль об их освобождении держала меня на плаву, но теперь, зная, что их скоро не станет, я испытываю одно желание – исчезнуть вместе с ними. Если их умертвят, я тоже хочу умереть. Мне больше не за что бороться.
– У вас есть Диего. Вы обещали ему вернуться и должны сдержать слово. У вас есть мы с Антонио, двое жалких и убогих нищих, которые, однако, любят и ценят вас. А еще честь Кастро, которую вы поклялись вернуть. Вы действительно думаете, что вам больше не за что бороться?
Слова Хуана немедленно возымели действие. Сдерживая рыдания, Алонсо выпрямился и направил в незримую точку взгляд, полный решимости.
– Конечно! Моя цель – восстановить наше доброе имя. И я добьюсь этого любой ценой. Это будет непросто, потому что для начала придется от него отказаться. Инквизиция не перестанет преследовать меня, так что я возьму другое имя и стану готовить свою месть исподволь. Но когда-нибудь я снова назовусь Алонсо Кастро, и все, кто сегодня порочит наш род, завтра будут его превозносить.
Сердце Алонсо было разбито, но рядом был друг, старавшийся его поддержать: так или иначе, ему предстояло наблюдать за началом конца.
52
Безносая затачивает косу
Несмотря на середину марта, солнце в тот день загораживали облака, к тому же ударил морозец, и было по-зимнему холодно.
Когда колокола пробили девять, на главных улицах появился кортеж. Несколько стражей порядка расчищали путь. Против всяких ожиданий, это оказалось нетрудно: несмотря на то что город заполняло множество людей, спешивших по утренним делам, при виде гербов святой инквизиции все молча разбегались.
Впереди, под звуки свирелей
