чтобы из-за несчастья, этого ничтожного пятна на репутации семьи, этой жалкой попытки опорочить память о нем поклонники забыли этого великого художника.
Лиза слушала, не отрывая от лица Макса своих быстрых темных глаз, с завороженным, хоть и не вполне понимающим взглядом.
Линда, напротив, проявляла признаки беспокойства и, возможно, заговорила бы, если бы не Белль, чья пухлая рука легла на плечо внучки, убеждая ту молчать.
Макс примостился на подлокотнике большого кресла, которое Лафкадио всегда считал, без малейших на то оснований, частью имущества Вольтера. Выцветшая малиновая обивка служила прекрасным фоном для эксцентричной фигуры Макса, одолжив ему капельку своего собственного роскошного великолепия.
Он продолжил вещать, откинув голову назад, и слова лениво слетали с его губ.
– Конечно, все вы понимаете, что невозможно дальше продолжать эту милую причуду с воскресными показами, – непринужденно произнес он. – Этой забавной затее, к сожалению, следует положить конец. Прекрасные работы Лафкадио никогда больше не появятся в той опороченной студии. Вы, вероятно, покинете дом, Белль. Имя Лафкадио следует уберечь от дурной славы. Это самое важное.
Белль выпрямилась в кресле и с легким изумлением смотрела на своего гостя. Отмахнувшись от ее невысказанного замечания, Макс продолжил с неподражаемой уверенностью.
– Я довольно долго размышлял над этим вопросом, – признался он, снисходительно улыбнувшись своим слушателям. – Поскольку именно на мне, бесспорно, лежит священная обязанность привлечь внимание общества к Лафкадио, я, естественно, считаю своим долгом сделать все возможное, чтобы спасти оставшиеся картины от осквернения этим жалким, гнусным скандалом.
– Согласна, – едва слышно провякала донна Беатриче.
Макс коротко кивнул в ту сторону комнаты, где она сидела. Он, похоже, наслаждался ситуацией.
Глядя на него, карие глаза Белль, казалось, становились все шире и темнее, но она не издала ни звука, и только мягкое нажатие ее руки на плечо Линды немного усилилось.
– Вот что я планирую, – сузил глаза Макс. – Мое имя слишком долго было связано с именем Джона Лафкадио, чтобы я мог позволить каким-то личным соображениям помешать мне прийти ему на помощь в такой момент.
Он отбросил невыносимое кривлянье, с которым произнес вступительную речь, однако его новая прозаичная нравоучительность была еще оскорбительнее.
– Итак, несмотря на значительные личные неудобства, этой осенью я отвезу оставшиеся четыре полотна Лафкадио в Нью-Йорк. – Он заявил об этом прямо и продолжил, не заботясь о том, согласны ли с ним слушатели. – Хотя времена сейчас тяжелые, я думаю, что с моим коммерческим талантом я могу рассчитывать на продажу одного или, возможно, даже двух полотен. Отголоски печальных событий, произошедших в этом доме, к тому времени там утихнут, если они вообще докатились так далеко. После Нью-Йорка я отвезу оставшиеся работы в Иокогаму и, возможно, вернусь в Эдинбург с тем, что останется. Я понимаю, конечно, что иду на риск, но я готов сделать это в качестве последней дани уважения человеку, в чьей гениальности я убедил весь свет.
Он сделал триумфальную паузу, взмахнув своими длинными руками.
Белль хранила полное молчание, но донна Беатриче наклонилась вперед, ее тонкое лицо раскраснелось, а ожерелье звякнуло.
– Дорогой Макс, – сказала она, и голос ее задрожал от стыдливой нежности, – сохраните его имя нетленным. Пусть пламя Мастера не угаснет.
Макс в ответ пожал ее тонкие пальцы и небрежно выпустил их.
– Единственная причина, по которой я потревожил вас, – заметил он, грациозно опускаясь в огромное кресло, – заключается в том, что вы, Белль, должны дать письменное согласие на разрыв условий нынешнего соглашения, прежде чем я смогу вывезти картины за границу. Бумаги у меня с собой. Вы подпишете их, а все остальное я беру на себя.
Донна Беатриче с шуршанием поднялась и грациозно подошла к серпентиновому секретеру в углу комнаты.
– Садитесь сюда, дорогая Белль, – пригласила она. – За его стол.
Миссис Лафкадио, казалось, не услышала ее, и Макс тихонько рассмеялся и подошел к ней.
– Дорогая Белль! Разве вы не собираетесь поблагодарить меня? Я не сделал бы столько ни для одного другого художника в мире.
Когда обычно сдержанные люди внезапно впадают в ярость, этот взрыв способен произвести гораздо более сильное впечатление, чем нервный срыв самого буйного человека на свете.
Белль Лафкадио поднялась и с достоинством выпрямила спину. Яркие пятна горели на ее морщинистых щеках.
– Ах ты, нелепый жалкий щенок! – воскликнула она. – Сядь!
Столь явное выражение презрения оказалось неожиданно действенным, и, хоть Макс и не послушался, он, по крайней мере, невольно отпрянул, нахмурив брови.
– Моя дорогая леди… – запротестовал он, но старушка уже разгорячилась, а Лиза и донна Беатриче, прекрасно помнившие, что случилось, когда Белль в последний раз вышла из себя двадцать лет назад, прикусили языки.
– Слушай меня внимательно, мой мальчик, – сказала она, и голос ее был таким же энергичным и звучным, каким был в тридцать лет. – Твое самомнение кружит тебе голову. Как правило, мы не касаемся этой темы, поскольку вежливость и доброта заграждают нам уста, но я вижу, что настало время поговорить начистоту. Ты занимаешь свое положение лишь потому, что тебе хватило ума вовремя уцепиться за Джонни и использовать его протекцию. Я восхищаюсь твоим умом и своевременным решением, но не забывай, что движущая сила принадлежит ему, а не тебе. Это ты сделаешь все возможное, чтобы спасти его картины?! Это на тебе лежит священная обязанность привлечь внимание общества к его имени?! Честное слово, Макс Фустиан, тебе давно пора надрать уши. Джонни оставил распоряжения по поводу своих картин. В течение восьми лет я выполняла эти распоряжения и оставшиеся четыре года, даст бог, буду делать то же самое. Если их никто не купит, если никто не придет на просмотры, это не имеет значения. Я знаю, чего хотел Джонни, и я это сделаю. А теперь уходи и не попадайся мне на глаза недель шесть, не меньше, иначе я заберу у тебя все его картины. Убирайся прочь.
Она продолжала стоять, дыша чуть быстрее, чем обычно, и румянец все еще пылал на ее щеках.
Макс уставился на нее в изумлении. Очевидно, он никогда не принимал в расчет ее сопротивление. Постепенно, однако, к нему вернулась невозмутимость.
– Моя дорогая Белль, – жестко начал он, – ваш возраст и тревожные события, которые вам довелось пережить, многое оправдывают, но…
– В самом деле! – воскликнула старая леди, и ее карие глаза прямо-таки вспыхнули. – Я никогда за всю свою жизнь не встречала такой чудовищной наглости. Замолчите, сэр! Я уже сказала вам «нет». Существующая договоренность остается в силе. Картины моего мужа останутся в этой стране.
– О, дорогая Белль, разве это разумно? Это сердитое красное облако в вашей ауре! Макс
