четыре раза в год, в двух отдельных кабинетах ресторана «Белтринг», которые им неизменно предоставлял метрдотель Фредерик. В передней комнате устраивался импровизированный бар, а во второй комнате ужинали. В этой второй комнате – где Фредерик по такому случаю всегда вешал на стену гравюру с черепом – эти мужчины и женщины засиживались далеко за полночь, с детской увлеченностью обсуждая убийства, признанные классическими.
И вот теперь с ними он, Майлз Хаммонд…
Спокойствие!
Он здесь – посторонний, едва ли не самозванец, в промокшей насквозь шляпе и плаще, с которых течет на лестницу ресторана, где в прежние дни он едва ли мог позволить себе отобедать. Позорно опоздавший, ощущающий себя убогим до мозга костей, с тревогой ожидающий увидеть вытянутые шеи и вопрошающие взгляды, обращенные на него…
Спокойствие, черт побери!
Ему пришлось напомнить себе, что когда-то давным-давно, в подернутые туманом забвения времена, до войны, был такой ученый, Майлз Хаммонд, последний в длинном ряду ученых мужей, дядюшка которого, сэр Чарльз Хаммонд, скончался совсем недавно. Ученый по имени Майлз Хаммонд получил Нобелевскую премию по истории в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. И этот самый человек, как ни удивительно, и есть он сам. Нельзя позволять болезни глодать его нервы. У него полное право быть здесь! Однако же мир постоянно меняется, все время обретает новые формы, и люди так быстро все забывают.
С таким вот циническим настроем Майлз добрался до коридора верхнего этажа, где приглушенный свет из-под матовых абажуров лился на полированные двери из красного дерева. Здесь было пустынно и тихо, если не считать отдаленного бормотания голосов. Прямо-таки довоенный «Белтринг». Над одной из дверей светилась табличка «Гардеробная для джентльменов», и он повесил там свою шляпу и плащ. На другой стороне коридора он заметил дверь красного дерева с прикрепленным к ней плакатом «Клуб убийств».
Майлз открыл эту дверь и тут же замер.
– Кто… – Женский голос, пролетев через комнату, хлестнул его внезапно. В нем успела прозвучать тревожная нотка, прежде чем он обрел мягкие и естественные интонации. – Прошу прощения, – прибавил голос несколько неуверенно, – но кто вы?
– Я ищу Клуб убийств, – пояснил Майлз.
– Ах да, конечно. Только…
Что-то здесь было не так. Что-то было совершенно неправильно.
Посреди передней комнаты стояла девушка в белом вечернем платье, и это платье особенно ярко выделялось на фоне толстого темного ковра. Комната была освещена довольно скупо тускло-желтым светом из-под абажуров. Тяжелые шторы с невнятным золотым узором были задернуты на двух окнах, выходивших на Ромилли-стрит. Перед этими окнами стоял длинный, покрытый белой скатертью стол, служивший барной стойкой: бутылка хереса, бутылка джина и еще бутылка горькой настойки стояли рядом с дюжиной натертых до блеска неиспользованных бокалов. Кроме девушки, в комнате никого не было.
В стене справа от себя Майлз увидел двойные двери, немного приоткрытые, ведущие во вторую комнату. Он рассмотрел за ними большой круглый стол, накрытый для ужина, вокруг которого чопорно выстроились стулья; так же чопорно лежали сверкающие столовые приборы; украшения стола, розы с зелеными папоротниками, образовывали на белой скатерти яркий узор; четыре высокие свечи стояли пока не зажженные. Над каминной полкой в глубине комнаты гротескно нависала вставленная в рамку гравюра с черепом, означавшая, что здесь заседает Клуб убийств.
Только Клуб убийств не заседал. В этой комнате тоже никого не было.
Затем Майлз осознал, что девушка подошла ближе.
– Мне ужасно стыдно, – произнесла она. Низкий, неуверенный голос, бесконечно восхитительный после профессионально бодрых интонаций медсестер, пролился бальзамом на душу. – С моей стороны было очень грубо вот так кричать на вас.
– Что вы! Что вы!
– Я… мне кажется, нам стоит познакомиться. – Она подняла на него взгляд. – Я Барбара Морелл.
Барбара Морелл? Барбара Морелл? Кто же это из знаменитостей?
Ибо она была молода, и у нее были серые глаза. Больше всего поражала ее необычайная живость, ее энергичность в этом мире, наполовину обескровленном войной. Она сквозила в искрящихся серых глазах, в повороте головы и движении губ, в нежно-розовом румянце на лице, в коже шеи и плеч над белым платьем. Когда в последний раз, соображал Майлз, он видел девушку в вечернем платье?
И каким же пугалом огородным рядом с ней, должно быть, выглядит он сам!
На стене между двумя зашторенными окнами, выходившими на Ромилли-стрит, висело вытянутое зеркало. Майлз видел в нем смутное отражение спины Барбары Морелл, обрезанное на уровне талии столом-баром, и блестящий узел, в который она уложила свои гладкие пепельно-светлые волосы. Поверх ее плеча отражалась его собственная физиономия: исхудавшая, перекошенная, насмешливая, с высокими скулами и рыжевато-карими раскосыми глазами, с седой прядью, из-за которой в свои тридцать пять он выглядел на все сорок с хвостиком, – весьма похож на высоколобого короля Карла Второго[1] и (черт побери!) такой же красавчик.
– Майлз Хаммонд, – представился он и огляделся в отчаянии, выискивая, перед кем извиниться за опоздание.
– Хаммонд? – Последовала легкая заминка. Ее серые глаза, сосредоточенные на нем, широко раскрылись. – Так вы, значит, не член клуба?
– Нет. Я гость доктора Гидеона Фелла.
– Доктора Фелла? И я тоже! Я тоже не член клуба. Но в том-то и беда. – Мисс Барбара Морелл развела руками. – Сегодня вечером ни единого члена клуба здесь нет. Весь клуб целиком просто… исчез.
– Исчез?
– Да.
Майлз внимательно оглядел комнату.
– Здесь никого, – пояснила девушка, – кроме нас с вами и профессора Риго. Метрдотель Фредерик буквально сходит с ума, а что до профессора Риго… чего там! – Она осеклась. – Почему вы смеетесь?
Майлз и не думал смеяться. Во всяком случае, сказал он себе, это вряд ли можно назвать смехом.
– Прошу прощения, – поспешно произнес он. – Я всего лишь подумал…
– Подумали о чем?
– Ладно! Много лет этот клуб собирался, каждый раз приглашая нового оратора, чтобы он поведал им о какой-нибудь нашумевшей трагедии, известной ему не понаслышке. Они обсуждали преступление, они упивались преступлением, они даже повесили на стену изображение черепа как свой символ.
– И что же?
Он глядел на ее прическу: пепельные волосы, настолько светлые, что казались почти белыми, разделял прямой пробор, который он счел довольно старомодным. Майлз выдержал взгляд поднятых на него глаз с темными ресницами и непроницаемо черными крапинками на радужке. Барбара Морелл стиснула ладони. Она умела слушать с полным вниманием, как будто жадно впитывая каждое произнесенное слово, что очень льстило расшатанным нервам выздоравливающего.
Он широко улыбнулся ей.
– Я просто подумал, – пояснил он, – это стало бы сенсацией из сенсаций, если бы в вечер назначенного заседания все члены клуба исчезли из своих домов. Или же каждый был бы обнаружен спокойно сидящим у себя дома с кинжалом в спине под бой курантов.
Его попытка
