него воображение. Рост, телосложение, манера держаться – все в отца. Однако под учтивой маской он сплошные оголенные провода, сплошные нервы.
Кроме того, он миловидный молодой человек: твердый подбородок, прямой нос, широко расставленные карие глаза и светлые волосы, которые (так я решил про себя) станут седыми, как у отца, если он не научится держать в узде свои нервы. Гарри – настоящий идол для обоих родителей. Мне довелось повидать любящих отцов и матерей, скажу я вам, но не таких, как эти двое!
Поскольку Гарри способен запустить мячик для гольфа на двести ярдов – или на двести миль, или на любое другое несуразное расстояние, – мистер Брук раздувается от гордости. Поскольку Гарри как безумный носится по теннисному корту под палящим солнцем и имеет целую полку серебряных кубков, его отец на седьмом небе от счастья. Гарри он в этом не признается. Он говорит лишь: «Недурно, недурно». Но он хвастает этим бесконечно перед каждым, кто готов его слушать.
Гарри учится, чтобы заниматься кожевенным делом. Однажды он унаследует фабрику, он станет очень богатым, как и его отец. Он парень разумный, он сознает, в чем его обязанность. И все равно этот мальчик хочет уехать в Париж и учиться живописи.
Бог мой, как же он этого хочет! Он хочет этого до умопомрачения. Мистер Брук мягко кладет конец этим бредням о желании стать художником. Он человек широких взглядов, живопись очень даже хороша в качестве хобби, но как серьезное занятие – все же нет! Что до миссис Брук, она едва не впадает в истерику по этому поводу, поскольку у нее в голове возникает картина, как Гарри живет в мансарде среди хорошеньких девиц совершенно безо всякой одежды.
«Мальчик мой, – говорит его отец, – я прекрасно понимаю твои чувства. Я и сам проходил через похожий этап в твоем возрасте. Но лет через десять ты посмеешься над всем этим».
«В конце концов, – говорит мать, – неужели нельзя остаться дома и рисовать животных?»
После таких слов Гарри уходит, не разбирая дороги, и лупит по теннисному мячу с такой силой, что его просто выносит за пределы корта, или же сидит на лужайке с побелевшим лицом, погруженный в мрачные размышления, и, судя по виду, сыплет проклятиями. Эти люди такие честные, такие благонамеренные, такие всецело искренние!
Я так и не понял, признаюсь в этом сейчас, всерьез ли Гарри считал живопись делом всей своей жизни. Мне не представилось возможности выяснить это. Потому что в конце мая того года личный секретарь мистера Брука – дама средних лет с суровым лицом, которую звали миссис Макшейн, – встревоженная международной ситуацией, возвращается в Англию.
А вот это уже было серьезно. Потому что личной корреспонденции у мистера Брука – его секретарша не занималась работой в конторе – целый ворох. Уф! У меня голова шла кругом при виде того, как этот человек строчит письма! Его инвестиции, его благотворительные дела, его друзья, его заметки в английские газеты – обычно он расхаживал по комнате, диктуя: руки за спиной, седой, с худощавым лицом, рот негодующе кривится, обличая кого-то.
Так что его секретарь должен быть лучшим. Он написал в Англию в поисках лучшего. И вот в Борегар[4] – так Бруки называли свой дом, – в Борегар прибыла мисс Фей Сетон.
Мисс Фей Сетон…
Это случилось днем тридцатого мая, как сейчас помню. Я пил с Бруками чай – в Борегаре, сером каменном доме, начала восемнадцатого века постройки, с вырезанными из камня масками и белыми рамами, стены которого охватывают двор с трех сторон. Мы и сидели во дворе, на ровной травянистой лужайке, пили чай в тени дома.
Перед нами была «четвертая стена»: большие решетчатые ворота, распахнутые настежь. За этими воротами проходила дорога, а за дорогой начиналась полоса зеленого берега, спускавшегося к воде, обрамленной ивами.
Глава семейства сидит в плетеном кресле, с очками в роговой оправе на носу и, улыбаясь, протягивает кусочек печенья собаке. В английских домах всегда есть собака. Для англичанина тот факт, что собаке хватает ума сидеть рядом и выпрашивать еду, служит источником неиссякаемого изумления и восторга.
Пусть их!
Вот он, папаша Брук, и собака, темно-серый скотчтерьер, похожий на ожившую швабру. По другую сторону чайного стола сидит мамаша Брук – каштановые волосы коротко пострижены, приятное разрумянившееся лицо, одета не слишком старательно, – наливает пятую чашку чаю. Сбоку стоит Гарри в спортивной куртке и фланелевых брюках, отрабатывает удары длинной клюшкой для гольфа, но с воображаемым мячом.
Верхушки деревьев слабо колышутся – французское лето! – листья шелестят и шуршат, солнышко играет на них, цветы и травы источают ароматы, и кругом царит сонное умиротворение – глаза сами так и слипаются, стоит лишь вспомнить…
Вот тогда к парадным воротам и подкатило такси «ситроен».
Из такси вышла молодая женщина и расплатилась с водителем так щедро, что он понес за ней ее багаж. Она прошла по дорожке в нашу сторону, довольно несмело. Она сказала, что ее зовут мисс Фей Сетон и что она и есть новый секретарь.
Привлекательная? Grand ciel![5]
Прошу запомнить – надеюсь, вы простите мне этот назидательно воздетый указательный палец, – прошу запомнить, однако, что я не осознал ее привлекательности в полной мере и сразу. Нет. Потому что она обладала свойством, и тогда и всегда, не бросаться в глаза.
Я помню, как она стояла на дорожке в тот первый день, пока папаша Брук обстоятельно представлял ее всем, включая собаку, а мамаша Брук спросила, не желает ли она подняться наверх и умыться с дороги. Она была довольно рослая, и нежная, и стройная, в пошитом на заказ костюме, который тоже не бросался в глаза. У нее была изящная шея, у нее были густые, гладкие, темно-рыжие волосы, глаза миндалевидной формы, голубые, мечтательные, улыбчивые, хотя они как будто редко смотрели прямо на вас.
Гарри Брук не сказал ничего. Однако он в очередной раз ударил по воображаемому мячу так, что клюшка просвистела по стриженой траве.
А я покуривал свою сигару – мне всегда-всегда-всегда было до крайности интересно наблюдать за поведением людей – и сказал себе: «Ага!»
Потому что эта молодая женщина нравилась мне все больше и больше. Это было странно и чуточку загадочно. Ее одухотворенное миловидное лицо, ее мягкие движения, а более всего – ее невероятная отрешенность…
Фей Сетон была леди во всех смыслах этого слова, хотя она как будто скрывала это и даже боялась показать. Она происходила из очень хорошей семьи, старинного обедневшего рода из Шотландии; мистер Брук, узнав об этом, был под сильным впечатлением. Она вовсе не училась на секретаря, нет, она училась кое-чему другому. –
