class="p1">– Ха! – сказал он.
Шумно выдохнув через нос, он сел прямо. Толстая трость, прислоненная к бедру, с грохотом упала на пол. Он поднял ее и аккуратно положил на стол. Покопавшись во внутреннем кармане пиджака, он выудил сложенную стопку бумаг, исписанных от руки, и фотографию примерно в половину кабинетного формата.
– Это, – объявил он, – портрет мисс Фей Сетон. Сделан в цвете, и очень даже недурно, моим другом Коко Леграном. А это заметки по этому делу, которые я набросал специально для архива Клуба убийств. Но, прошу вас, взгляните на фото!
Он пододвинул фотографию по столу, сметая заодно крошки.
Нежное лицо, тревожно западающее в память лицо, глядело куда-то за плечо зрителя. Широко расставленные глаза, тонкие брови, короткий нос, полные и довольно чувственные губы, что, впрочем, не вполне гармонировало с изящной и безупречной посадкой головы. В уголках этих губ таилась улыбка. Густые темно-рыжие волосы, гладко зачесанные в узел, казались слишком тяжелыми для такой тонкой шейки.
Дело было не в красоте. Однако же образ волновал воображение. Что-то в глазах – ирония ли, горечь ли, скрытая под мечтательным выражением? – вроде бы одновременно бросало вызов и пыталось скрыться от вас.
– Вот скажите мне! – произнес профессор Риго с горделивым удовлетворением человека, которому кое-что известно. – Видите ли вы в ее лице что-нибудь порочное?
Глава третья
– Порочное? – эхом отозвалась Барбара Морелл.
Жорж Антуан Риго как будто весь дрожал от переполнявшего его радостного возбуждения.
– Именно, именно, именно! Почему же я назвал ее крайне опасной женщиной?
Мисс Морелл, несмотря на слегка надменное выражение лица, все это время была совершенно поглощена его рассказом. Раз или два она бросала взгляд на Майлза, словно собираясь заговорить. Она наблюдала за профессором Риго, когда он взял с края блюдечка свою потухшую сигару, с торжествующим видом затянулся и положил обратно.
– Боюсь… – неожиданно ее голос зазвенел, словно все это каким-то образом касалось ее лично, – боюсь, мы должны вернуться к вопросу об определениях. Что вы подразумеваете под словом «опасная»? Настолько привлекательная, что… ну, скажем, кружила головы всем мужчинам, какие встречались ей на пути?
– Нет! – ответил профессор Риго с жаром. И снова хмыкнул. – Я признаю, заметьте, – поспешно прибавил он, – что дело могло быть и в этом. Только взгляните на фотографию! Но я имел в виду совершенно другое.
– В таком случае в каком смысле опасная? – не сдавалась Барбара Морелл, и ее серые глаза заблестели от напряжения, даже легкого гнева. Следующий вопрос она выпалила, как будто бросая ему вызов: – Вы хотите сказать, она преступница?
– Ну, милая моя! Нет, нет, нет!
– В таком случае авантюристка? – Барбара стукнула ладонью по краю стола. – Какая-нибудь там возмутительница спокойствия? – воскликнула она. – Злонамеренная? Или коварная? Или интриганка?
– Говорю вам, – заявил профессор Риго, – что Фей Сетон вовсе не такая. Прошу меня простить, если я, старый циник, продолжаю утверждать, что она, на свой пуританский манер, была и мягкой, и добросердечной.
– Тогда что же остается?
– А вот то, что остается, мадмуазель, и есть истинный ответ на загадку. Загадку гнусных слухов, которые начали расползаться по Шартру и окрестностям. Загадку, почему наш здравомыслящий и консервативный мистер Ховард Брук, ее предполагаемый свекор, во всеуслышание проклинал ее в таком людном месте, как банк «Лионский кредит»…
Барбара издала какой-то невнятный звук, выражавший то ли недоверие, то ли презрение, либо отказываясь принимать это на веру, либо отмахиваясь, как от вовсе неважного момента. Профессор Риго подмигнул ей:
– Вы сомневаетесь в моих словах, мадмуазель?
– Нет! Ни в коем случае! – Она раскраснелась. – Мне-то откуда об этом знать?
– А вы, мистер Хаммонд, вы почти ничего не говорите?
– Да, – рассеянно отозвался Майлз. – Я тут…
– Смотрите на фотографию?
– Да. Смотрю на фотографию.
Профессор Риго широко распахнул глаза от восторга:
– И вы под впечатлением, а?
– Есть в этом что-то завораживающее, – признал Майлз, проводя рукой по лбу. – Эти глаза на портрете! И еще поворот головы. Будь она неладна, эта фотография!
Он, Майлз Хаммонд, был человек уставший, лишь недавно оправившийся после долгой болезни. Он хотел покоя. Он хотел жить в уединении в своем Нью-Форесте, среди старых книг, только с сестрой, которая будет вести его хозяйство, пока не выйдет замуж. Он вовсе не хотел, чтобы что-то будоражило его воображение. Однако же он сидел, уставившись на фотографию, таращился на нее в свете свечей, пока все оттенки не начали расплываться, а профессор Риго продолжал свой рассказ:
– Эти слухи о Фей Сетон…
– Какие слухи? – резко спросила Барбара.
Профессор Риго деликатно пропустил ее вопрос мимо ушей.
– Лично я, слепой крот, глухой пень, ничего не слышал. Гарри Брук и Фей Сетон объявили о помолвке в середине июля. А теперь я должен рассказать вам о том, что произошло двенадцатого августа.
В тот день, который для меня был самым обычным днем, я писал критическую статью для «Revue des Deux Mondes». Все утро я работал в своем прекрасном гостиничном номере, как и целую неделю до того. Однако после обеда я отправился на площадь Дезепар, чтобы подстричься. И пока я сидел у парикмахера, я подумал: надо же заскочить в «Лионский кредит» и обналичить чек, пока банк не закрылся.
Было очень тепло. Все утро висели тяжелые темные тучи, время от времени где-то вдалеке едва слышно громыхало, изредка брызгая дождем. Но дальше слабой мороси дело не шло, никаких ливней, ничего, способного освежить и успокоить. В общем, я отправился в «Лионский кредит». И первый, кого я там увидел, был мистер Ховард Брук, выходивший из кабинета управляющего.
Странно?
Да, еще как странно! Я-то был уверен, что он сидит у себя в конторе, он, такой ответственный господин.
Мистер Брук поглядел на меня как-то странно. Он был в плаще и твидовом кепи. На левой руке у него висела трость с загнутой ручкой, в правой он нес старый портфель из черной кожи. Мне даже тогда показалось, что его светло-голубые глаза как-то необычно слезятся, а еще я заметил то, чего не замечал прежде: у такого упитанного человека кожа под подбородком провисла.
«Дорогой мой Брук! – сказал я и едва ли не насильно пожал ему руку. Его ладонь была совсем вялой. – Мой дорогой Брук, – продолжал я, – какая неожиданная радость! Как у вас дела дома? Как поживает ваша милая жена, и Гарри, и Фей Сетон?»
«Фей Сетон? – повторил он. – Будь проклята Фей Сетон!»
«Уф!»
Он говорил по-английски, однако так громко, что люди в банке начали оборачиваться. Он вспыхнул от смущения, этот добрый человек, однако он был настолько взбудоражен, что на самом деле, кажется, ему было все равно. Он увлек меня на
