Профессор Риго хмыкнул и окинул свою аудиторию проницательным взглядом. – Однако она была расторопной, работоспособной, находчивой и прекрасно выглядела. Если требовался четвертый для бриджа или кто-то, способный сесть за пианино и спеть, когда вечером зажигаются фонари, Фей Сетон всегда соответствовала. Она была по-своему дружелюбна, хотя застенчива и чрезмерно щепетильна, и частенько сидела, глядя куда-то вдаль. И тогда вы спрашивали себя, едва ли не с негодованием: да о чем же думает эта девушка?
Ах, то жаркое лето!..
Когда сама вода в реке казалась загустевшей и тягучей на солнце, а с наступлением темноты начинали стрекотать хоры кузнечиков… Наверное, я никогда не забуду то лето.
Будучи девушкой деликатной, Фей Сетон не особенно увлекалась спортом, хотя истинной причиной было ее слабое сердце. Я рассказывал вам о каменном мосте и о разрушенной башне, которую использовали в качестве пляжной кабинки, когда отправлялись купаться. Она ходила купаться всего раз или два – высокая и стройная, рыжие волосы собраны в узел на затылке под резиновой шапочкой, изумительно! – когда Гарри Бруку удавалось ее уговорить. Он катал ее по реке на лодке, водил ее в кино слушать, как господа Лорел и Харди[6] изъясняются на безупречном французском, он гулял с ней в опасно романтичных рощах Эра и Луары.
Мне было очевидно, что Гарри непременно влюбится в нее. Как вы понимаете, не настолько быстро, как в том восхитительном повествовании Анатоля Франса: «Я вас люблю! Как вас зовут?» Однако это случилось достаточно быстро.
Одним июньским вечером Гарри пришел ко мне в номер в отеле «Гран-Монарх». С родителями он ни за что не стал бы говорить. Зато обрушил свое признание на меня: наверное, ему казалось, я сочувствую ему, потому что я в основном молча покуривал сигару. Я успел приохотить его к чтению наших великих романистов, развивая в нем утонченный вкус, и в какой-то степени, наверное, сыграл роль адвоката дьявола. Его родители были бы недовольны.
В тот вечер он поначалу лишь стоял у окна и вертел пузырек с чернилами на столе, пока не опрокинул его. Но в конце концов он выпалил то, о чем пришел говорить.
«Я от нее без ума, – сказал он. – Я просил ее выйти за меня замуж».
«И что же?» – осведомился я.
«Она не пойдет за меня!» – закричал Гарри, и мне на мгновение показалось, вполне серьезно, что он собирается выпрыгнуть в открытое окно.
Это меня изумило, ее отказ, я имею в виду, а не предполагаемое любовное отчаяние. Потому что я мог бы поклясться, что Фей Сетон не осталась равнодушной, ее тянуло к этому молодому человеку. Я мог бы поклясться в этом, насколько вообще мог расшифровать загадочное выражение ее лица, взгляд этих раскосых голубых глаз, которые не смотрят прямо на тебя, эту ее эфемерную, призрачную отстраненность.
«Может быть, вы как-то неуклюже подошли к делу?»
«Я ничего в этом не смыслю, – сказал Гарри, ударяя кулаком по столу, где до того опрокинул чернила. – Но вчера вечером мы с ней ходили гулять на реку. Там светила луна…»
«Понимаю».
«И я сказал Фей, что люблю ее. Я целовал ее губы и шею, – (ха! а вот это важно отметить!), – пока едва не лишился рассудка. Затем я просил ее выйти за меня. Она побелела, как привидение в лунном свете, и сказала: „Нет, нет, нет!“ – как будто я предложил ей что-то ужасное. А мигом позже она убежала от меня, скрылась в тени разрушенной башни.
Все время, пока я целовал ее, профессор Риго, Фей стояла окаменевшая, словно статуя. Признаюсь, мне от этого было не по себе. Пусть даже я понимал, что не ровня ей. В общем, я побежал за ней к башне через заросли травы и спросил: может быть, она любит другого? Она едва не ахнула и сказала: нет, конечно же нет. Я спросил: может быть, я ей не нравлюсь? И она призналась, что нравлюсь. Тогда я сказал, что не перестану надеяться. И я не перестану надеяться».
Enfin![7]
Вот что рассказал мне Гарри Брук, стоя у окна моего номера в отеле. Это озадачило меня еще сильнее, поскольку эта юная женщина, Фей Сетон, явно была женщиной во всех смыслах этого слова. Я принялся утешать Гарри. Я сказал ему, что он должен набраться храбрости и что, если он проявит должный такт, без сомнений, переубедит ее.
И он ее переубедил. Прошло всего три недели, и Гарри торжествующе объявил – и мне, и родителям, – что он помолвлен и женится на Фей Сетон.
Если честно, сомневаюсь, что папа Брук и мама Брук были в восторге.
Заметьте себе, не было сказано ни слова против этой девушки. Или против ее семьи, ее происхождения или ее репутации. Нет! В глазах всех она была подходящей партией. Возможно, она была года на три-четыре старше Гарри, но что с того? Вероятно, папа Брук смутно, в британской манере, ощущал нечто унизительное в том, что его сын женится на девушке, которая изначально прибыла сюда в качестве наемного работника. А еще этот брак получался внезапным. Он ошеломил их. Но они все равно были бы довольны только в одном случае – если бы Гарри женился на миллионерше с титулом, да и то когда-нибудь потом, подождав лет до тридцати пяти или сорока, прежде чем покинуть родной дом.
И что им оставалось сказать, кроме: «Благослови вас Господь»?
Мамаша Брук проявила истинно английскую сдержанность, хотя слезы катились по ее лицу. Папаша Брук повел себя с сыном грубовато-благодушно, и сердечно, и по-мужски откровенно, как будто бы Гарри внезапно повзрослел за одну ночь. В паузах папа с мамой приговаривали друг другу вполголоса: «Наверняка все образуется!» – так можно говорить на похоронах, строя предположения, куда отправится душа усопшего.
Но прошу вас заметить: оба родителя теперь постоянно радовались. Однажды смирившись с мыслью, они начали находить в ней удовольствие. Так ведут себя семьи повсеместно, а в Бруках не было ничего необычного. Папа Брук с нетерпением ждал, когда его сын в полную силу примется за кожевенный бизнес, еще больше прославив марку «Пеллетьер и К°». В конце-то концов, молодожены будут жить дома или хотя бы разумно близко к дому. Это был идеал. Это была лирика. Это была Аркадия.
А потом… трагедия.
Мрачная трагедия, должен сказать вам, такая же непредвиденная и пугающая, как воздействие колдовства.
Профессор Риго умолк.
Он сидел, подавшись вперед и склонив голову набок, упираясь в стол мясистыми локтями, и указательный палец правой руки выразительно ударял по указательному пальцу левой каждый раз, когда он сообщал очередной факт. Он был как лектор. Глаза сияли, лысая голова блестела, даже весьма комичная щеточка усов топорщилась от ораторского пыла.
