встреча с тем самым «трутнем в трактире», Конрадом Бергманом. Она хочет еще раз просмотреть отснятый материал, чтобы убедиться, что ничего не упустила.
По дороге к дому Бергмана она снова и снова ловила себя на мысли о Новаках. Встреча с ними задела ее за живое. Отец и дочь потеряли почти всё и не знали, куда деть бурю чувств, накрывшую их спустя столько лет. Прошло всего полдня, а нежелание браться за расследование сменилось ощущением долга. Да, перед Филом. Но в первую очередь – перед Новаками. Перед Тео с его трогательной, почти детской надеждой. Перед Софией – не то чтобы Лив испытывала к ней симпатию, но понять ее упрямство было нетрудно. Лив не имела права облажаться. Она не хотела становиться причиной последнего и самого горького разочарования в жизни Тео Новака. Даже если ей не удастся раскрыть дело – она обязана хотя бы попытаться.
Лив перематывает интервью с Бергманом, нажимает на воспроизведение и берет ручку – делать пометки. На экране появляется Бергман. Он сидит в кресле перед внушительным книжным шкафом, занимающим всю стену гостиной. По иронии судьбы, он напоминает Тео Новака тем, как старался приодеться «по случаю». Рубашка, натянутая на животе, пиджак с широкими плечами и двумя рядами пуговиц – похоже, он не обновлял гардероб с девяностых. Тонкие седые волосы аккуратно зачесаны назад, на коленях – папка с материалами дела. Сейчас, пересматривая запись, Лив замечает, насколько тонкой выглядит эта папка. Подозрительно тонкой, учитывая, что дело Джули Новак остается открытым вот уже двадцать лет. Похоже, Фил был прав: в какой-то момент полиция просто поставила на нем крест.
Жена Бергмана подала им кофе в «парадной» посуде – с цветочками, золотой каемкой и изогнутыми ручками. Бергман и не думал ставить чашку на столик – с самого начала интервью держал ее в руках, будто желая чем-то занять руки. Сейчас ему семьдесят, он давно на пенсии, но с 2003 по 2015 год возглавлял оперативную группу Груневальда, которая и занималась расследованием исчезновения Джули. Именно Бергман приехал на вызов после того, как мать позвонила в полицию и сообщила о возможном похищении. Правда, как утверждает сам Бергман, она не упомянула, что похитители в письме с требованием выкупа строго-настрого запретили обращаться в полицию.
– В противном случае мы, конечно, действовали бы куда осторожнее. Ну, приехали бы без кавалерии, скажем так… И в штатском, – поясняет он на видео.
– Но разве похитители не в каждом письме с требованием выкупа пишут: «Никакой полиции»? – звучит голос Лив за кадром.
Бергман усмехается.
– Так может показаться по детективным сериалам, но в реальности это совсем не обязательно. При других обстоятельствах я не стал бы упрекать мать в том, что она не сообщила диспетчеру все важные детали. Понятное дело, в такой ситуации она будет на взводе. Да и диспетчер, по-хорошему, должен был задать больше уточняющих вопросов. Но вот эта, казалось бы, мелочь… она просто стала одной из многих странностей, которые с самого начала вызывали подозрение. И в итоге у меня сложилось четкое ощущение: что-то здесь не так.
Началось все с того, что, когда Бергман прибыл на место, половина соседей уже толпилась в доме.
– На потенциальном месте преступления! – возмущается он. – Вы только представьте: после звонка в полицию родители позвали к себе соседей! Там был настоящий проходной двор. Думаю, не нужно объяснять, что это означало для криминалистов. Все возможные улики, все следы преступника – если он вообще существовал – были либо испорчены, либо уничтожены полностью. Мать в полном ступоре сидела на диване в окружении своих подруг, а отец вместе с каким-то приятелем бегал по двору, выкрикивая имя дочери. А потом этот самый Тео Новак выходит к прессе, надувает щеки и заявляет, будто полиция примчалась с мигалками и сиренами, распугала похитителей и тем самым сорвала передачу выкупа.
Бергман заводится все сильнее. Вспоминает и подозрительно маленькую сумму, которую требовали за выкуп. И отсутствие следов взлома. И потом – ту историю с Софией.
– Подождите, – перебивает Лив. – Не так быстро. Давайте по порядку. Вы сказали, что не было никаких следов взлома. А как же окно в подвале? Разве нельзя предположить, что преступник проник через него?
Бергман смеется:
– Окно в подвале?
На мгновение повисает тишина. Этого не видно, но сидящая за камерой Лив отчаянно кивает.
– Знаете, в каком виде мы нашли это окно? Да, стекла в раме не было, но в котельной не нашлось ни осколков, ни даже стеклянной крошки. Версия о том, что преступник разбил окно снаружи, а потом аккуратно собрал все до последнего стеклышка, выглядела, мягко говоря, сомнительно. Куда интереснее показалось другое: на подоконнике не было ни пыли, ни грязи, зато по краям оконного проема остались клочки паутины. Именно клочки, как будто ее кто-то сорвал… А теперь угадайте, где мы нашли подходящие к ним волокна…
– …Есть кто дома? – Голос и щелчок закрывающейся двери вырывают Лив из сосредоточенности. Она торопливо ставит видео на паузу, обрывая Бергмана на полуслове. Фил вернулся – как раз вовремя. Лив вскакивает со стула и бежит ему навстречу.
– Ты не поверишь, Фил! У меня на руках практически готовая сенсация!
Но, произнеся это, она тут же вздрагивает. Собственный восторг звучит неуместно. А через секунду она вздрагивает снова – когда видит Фила, который стоит в прихожей. Лицо застывшее, напряженное. Губы сжаты. Взгляд тяжелый, колючий. Полный недоверия. И… разочарования.
– Все… все хорошо? – тихо спрашивает Лив и осторожно протягивает руку к его плечу.
Фил не двигается. Не отвечает. Просто смотрит на нее. Потом мучительно медленно качает головой. И почти шепчет:
– Какого хрена ты натворила?
ЛАРА
С трудом разлепив веки, я открыла глаза и тут же зажмурилась: слепило солнце. Сверху шелестели деревья, до слуха доносился плеск воды. Озеро. Я лежала на чем-то мягком. Очень мягком. Трава у причала. «Я дома», – успела подумать я, как в мое восприятие врезался новый звук. Резкий. Слишком высокий, слишком настойчивый. Я попыталась пошевелить губами, но они меня не слушались – как и все остальное тело. Сердце забилось чаще, и звук тоже ускорился, будто подстраиваясь под этот рваный ритм.
– Она возвращается, – раздался откуда-то издалека женский голос.
Мама?
– Спокойно, милая.
Я собралась с силами и распахнула глаза. Это была не мама. Надо мной склонилась женщина, которую я видела впервые в жизни. Взгляд заметался по сторонам. Не озеро. Кровать. Потолок. Свет – не солнечный, а от лампы. Больничная палата. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: я смогла выбраться из своей комнаты. И сейчас
