я в больнице.
Женщина – медсестра или врач – набирала что-то в шприц. Как бы заторможенно ни работал мой мозг, я осознала: пиканье доносилось от аппарата ЭКГ, а в шприце – успокоительное. «Нет», – подумала я. Нет. Ведь стоит игле коснуться вены – и меня снова выключит. Я напряглась – как никогда в жизни, – и мне удалось выдавить хрип. А вместе с ним – самое главное:
– Похитили… меня… похитили…
Женщина – медсестра или врач – склонилась надо мной.
– Что вы сказали, милая?
Я снова попыталась открыть рот. Хотела назвать свое имя. Сказать, чтобы она связалась с моей семьей.
– Изабель!
Не мой голос. И не мое имя.
Я вздрогнула – вместе с женщиной, только куда сильнее. Меня будто ударили в грудь – дыхание перехватило, сердце на секунду остановилось.
Он. Дьявол здесь. В моей палате.
Женщина обернулась, и я тоже приподняла голову. Взгляд расплывался, все двоилось, но даже сквозь пелену я узнала его силуэт в дверном проеме. Он приближался. Медленно. Неотвратимо.
Я попыталась удержать голову, но тело было слишком слабым, и я снова обмякла на подушках. «Вставай! Кричи! Борись!» – требовала я, но тело лежало, безвольное, как кусок мяса.
– Ей нужен покой, – сказал дьявол и кивнул на шприц в руке женщины. Я увидела, как она кивнула в ответ.
Нет. Нет. Нет, нет!
Шприц. Успокоительное.
Комната закружилась, начала уплывать. Я снова проваливалась – в знакомый вязкий, серый туман, туда, где всегда был только он. Где я принадлежала ему. Целиком. Навсегда.
Дьявол снова победил. Мысли исчезали. Я исчезала.
– Пожалуйста… помогите… – прошептала я напоследок.
Но никто, никто меня не услышал.
ЛИВ
Глупенькая крошка Лив…
Вечно она все портит. Одно сплошное разочарование. Каждый раз, когда Лив ловит на себе этот взгляд – с тем самым усталым, горьким смирением, – ей снова двенадцать. Она стоит в гостиной с опущенной головой. Джинсовая юбка, вспотевшие ладони сжимают подол, взгляд – вниз, на босые ноги в сандалиях. Тех самых, о которых она мечтала неделями, пока Хайнц не подарил. Не стоило брать. Но она взяла. И даже поблагодарила.
Перед ней – мама и Хайнц. Сидят на диване, как трибунал. Мама плачет, и это самое страшное – ведь теперь она наконец счастлива, счастлива после долгих лет одиночества, забот, после смерти отца Лив, которого та никогда не знала. Да, мужчины бывали, но никто не задерживался надолго, ведь была Лив, а ребенок – это, как известно, обуза.
А потом появился Хайнц. На двадцать лет старше мамы, владелец рекламного агентства. Выгодная партия. Заботливый, терпеливый, даже с такой несносной девчонкой, как Лив, которая не захотела делить мамино внимание с кем-то другим – и начала выдумывать истории. Мерзкие истории, которые нужно было переправлять на корню, пока они не разрослись. Нет, мама такого не заслужила. И уж тем более не заслужил Хайнц. Он дал им дом. Будущее. А Лив все разрушила. Стыдись, девочка. Позор тебе…
Вот и Фил сейчас смотрит на нее с разочарованием, с усталым, горьким смирением. Стоит в прихожей их квартиры – и бьет ее этим взглядом точно в сердце.
Фил для нее – все. Где бы она была, если б не он? Возможно, ее уже не было бы вовсе – потому что терпеть вечно она бы не смогла. Потому что рано или поздно решила бы, что лучше лежать в земле, чем под тяжелым потным телом Хайнца. Фил вытащил ее. Спас. И вот как она его «отблагодарила» – поставив под удар все, что они вместе построили…
Разочарование, усталое горькое смирение.
Глупенькая крошка Лив…
– Ты хоть представляешь, сколько сообщений и комментариев мы получили в соцсетях? Слушатели не могут поверить, что ты почти дословно повторила текст чужого подкаста. Я послушал, Лив. Послушал обе версии – и Mordstalk, и нашу! Ты даже эксперимент слизала – с тем, сколько времени нужно, чтобы напечатать чертово письмо с требованием чертова выкупа! Хочешь сказать, это совпадение?
Лив молчит. Не знает, что сказать. Мнется, теребит край футболки, уставившись на босые ноги – совсем как тогда, в гостиной у отчима.
– О чем ты только думала? – продолжает Фил. – Тебе было лень? Не захотела копаться? Забыла, что этот подкаст, мать твою, кормит нас обоих?! Квартиру нам оплачивает?! Ты вообще головой своей думаешь?! Или у тебя тоже деменция началась?
– Но ты ведь знал, что Mordstalk тоже делали выпуск по этому делу… Я же тебе говорила…
Фил наклоняет голову набок. Да, он знал. Знал, что Mordstalk сделали выпуск о таинственном исчезновении Джули Новак, но слушать его не стал. Просто сказал, чтобы Лив написала Тео Новаку и попросила об интервью. Он и подумать не мог, что Лив просто возьмет и спишет все у конкурентов.
– И что нам теперь делать? – продолжает он, повысив голос. – Как мы это объясним? А Макс? Господи, Макс! Статья уже вышла! Нам крышка!
Тишина. Глухая, вязкая, плотная. Лив осторожно поднимает глаза – совсем чуть-чуть, чтобы понять, что Фил будет делать дальше. Он снимает очки и потирает переносицу. Лив стыдно. Стыдно до тошноты. Она и не думала, что бывает так стыдно.
– Мне нужно подумать, – говорит Фил, возвращает очки на нос и проходит мимо нее на кухню. Хлопает дверца шкафа, тихо звенят бокалы, а потом открывается холодильник. Лив уже знает, что сейчас он нальет себе джина.
Она должна его успокоить. Должна сделать хоть что-то, чтобы он перестал смотреть на нее вот так, с той болью, усталостью и разочарованием, как когда-то смотрела мама. Поэтому Лив следует за ним на кухню, берет видеокамеру и, не возвращаясь к теме плагиата, включает запись интервью с Конрадом Бергманом. Проходит несколько минут, а Фил никак не реагирует – кажется даже, что ему скучно. Тогда Лив выключает видео и пересказывает беседу своими словами.
Конрад Бергман сказал, что на оконной раме не нашли никаких следов чужой ДНК, зато на одежде в комнате Джули обнаружили ту же грязь и паутину, что и на подоконнике. Это навело полицию на мысль, что в прошлом Джули уже сбегала из дома через окно – возможно, тайком встречалась со своим парнем, который, правда, все отрицал. Версию о том, что через это окно проник похититель, следователи отвергли – в том числе и потому, что ДНК Вагнера там не было. По мнению Бергмана, Джули ушла добровольно, и тот факт, что она, по всей видимости, не в первый раз сбегала через окно, только подтверждал его теорию. Видимо, в ту ночь Джули решила уйти окончательно – возможно, чтобы
