всей форме спросил, поднимаясь со стула, Иванов.
– Иди, – вздохнул Хромов, маленькие глаза его заблестели, до капитана донесся сложный дух перегара: подполковник, несмотря на возраст, взял вчера «на грудь» больше положенного. Оттого и мерцала такая тоска в его глазах.
Одна надежда была сейчас у Хромова – на приятеля-генерала: у того в холодильнике обязательно должна быть бутылка водки, а к ней – пара банок пива. Если генерал проникнется сочувствием к старому своему товарищу, то подполковник будет спасен…
Глава девятая
После затяжных осенних дождей в Краснодаре установилась теплая, с тихим ласковым солнцем и помолодевшим синим небом погода – в воздухе летала, беззвучно перемещаясь с места на место, длинная блескучая паутина, на здешних лиманах, в речных плавнях сбились в огромные стаи тысячи пролетных уток и там часто звучали выстрелы, дома охотников насквозь пропахли дивным горьковатым духом дикой утятины – уток подавали на завтрак, обед и ужин, из уток варили суп-шулюм и готовили жаркое, их набивали яблоками и тушили, крошили топорами, смешивали с капустой и ставили в печь, обкладывали черносливом, орехами, изюмом и держали в пареве не менее полутора часов, еда получалось такая, что ее можно было проглотить не только с языком – вместе с пальцами. Бобылев, заядлый охотник, любитель тушеной утятины, фазанятины, гусятины, прочих летающих и прыгающих деликатесов, предложил Шотоеву:
– Может, нам съездить в плавни на охоту?
– Зачем? – На лбу Шотоева сгреблись в недоумевающую лесенку полтора десятка недоумевающих мелких морщин.
– Уток набьем, той устроим.
– Уток нам и без всякой охоты принесут, стоит только показать пару купюр с нулями, а той мы можем устроить в любую минуту, было бы желание.
– А удовольствие от охоты? Сладостное напряжение, ожидание момента, когда на тебя налетит утка? Легкий нажим пальца на курок и – звучит выстрел, громкий, как залп «Авроры». Впрочем, если выстрел бывает удачным, то ты его не слышишь совершенно, зато слышишь стук упавшей на землю утки. Это же м-м-м. – Бобылев потрясенно покрутил головой, из глаз его чуть не выбрызнули слезы умиления.
– Не знал, что ты такой заядлый охотник, – удивился Шотоев, – я вообще думал, что ты – человек, совершенно лишенный эмоций…
– Душа-то у меня есть.
– Теперь вижу, что есть.
– И она требует… требует… – Бобылев гулко ударил себя кулаком по груди, выбил изнутри спертый влажный кашель – что требовала от него душа, Бобылев определить не мог, да и слов на это у него не хватило бы…
– Требует выхода, – помог ему Шотоев.
– Вот именно, – подтвердил Бобылев.
– Сейчас появилось много хороших ружей в открытой продаже. Помповых в основном. На пять, шесть, семь патронов. «Винчестеры», «ремингтоны», «мавэрики»… Видел?
– Заходил как-то в магазин, держал в руках, к плечу прикладывал. Но по мне, ежели честно, – лучше старая курковая двухстволка. А сейчас все больше бескурковые, с лысым задом.
– Курковые тоже выпускают, только идут они в основном за границу.
– Может быть.
– Не может быть, а точно.
– Что касается меня, то лучшее охотничье ружье – автомат Калашникова, – Бобылев улыбнулся, показал желтоватые, выкрошенные по срезу зубы, – ни лось, ни кабан, ни медведь от такой бескурковки не убегут.
– Не говоря уже о двуногом звере.
– Двуногим в таком разе вообще ничего не светит.
– Значит, так, брат. Поезжай на охоту один, отведи душу, а ребят пока не трогай. Если хочешь, можем тебе помповый «ремингтон» купить. Хочешь?
– У меня хорошая двухкурковка, с горизонтальными стволами. У отца отнял. А помповое ружье – это баловство. К тому же дорого стоит.
– Ну, смотри. Мое дело – предложить, твое – отказаться. Три дня тебе на охоту хватит? – спросил Шотоев благожелательным тоном. Он не заметил, как в одну прямую жесткую линию сжались губы Бобылева, взгляд сделался угрюмым и опасным: его собеседник не любил, чтобы ему что-то диктовали, ограничивали в движении и вообще командовали им, не признавал этого права ни за кем, в том числе и за Шотоевым. – Трех дней тебе хватит? – повторил вопрос Шотоев.
– Мне и двух хватит, – угрюмо произнес Бобылев.
– Я понимаю – сбить внутренний мандраж, нетерпение и дрожь в чреслах, утолить голод. – Шотоев внезапно по-пионерски звонко, будто ему вручили новый красный галстук, рассмеялся, затем вздохнул: – Завидую я тебе, Юра.
– Чего завидовать? Поднимайся с места и попылили вместе со мной. Охоту запомнишь на всю оставшуюся жизнь.
– Не могу. Нам надо еще обзавестись парой, а то и тройкой хороших машин. Машин не хватает, Юра.
– Нет ничего проще, чем добыть новую машину…
– Есть, Юра. Город наш хоть и большой, а – маленький. Машины взять можно, но – осторожно.
– Пару иномарок хочешь?
– Зачем? Паршивая штука, эти иномарки, лучше родные, отечественные… «Жигули» называются.
– Хорошие «Жигули» можно найти только в высотных жилых кварталах…
– Либо в центре, около рынка, отследив водителя. Все это, Юра, я знаю. Знаю, знаю… Я тут встретил одного своего… коллегу, у него, как и у нас, товарищество с ограниченной ответственностью или акционерное общество закрытого типа – не суть важно, – он обещает помочь. Обзаведемся «Жигулями» с усиленными моторами и будем наши дела обделывать так, что ни один мент в Краснодаре не догадается, чьи руки там или тут поработали…
Бобылев промолчал, поиграл желваками. Шотоев тоже умолк, он ждал, что скажет Бобылев, тот к разговору не был расположен, жидкие бесцветные брови сошлись у него на переносице, нависли над взглядом и Шотоев не выдержал, произнес:
– Трудный ты человек, Юра.
Хмыкнув, Бобылев зло сверкнул из-под бровей одним глазом, второй был прикрыт веком.
– А ты мне покажи пальцем легкого…
– Показывать нечего. Какой-нибудь Борис Брунов. Разве о нем можно сказать, что он тяжелый?
– Да. Или Клара Цеткин. – Бобылев хмыкнул вновь, и Шотоев, словно бы споткнувшись обо что-то, невольно подумал: «А не простой это мужичок, ох не простой! Над водой находится только макушка, одна пятнадцатая часть тела, все остальное, как у айсберга, в глуби спрятано. Ну-ну! Жизнь покажет, кто из нас айсбергистее!»
Поглядев в окно, Шотоев увидел то, чего не видел его собеседник, и проговорил спокойным, даже несколько отрешенным голосом, переводя разговор в иное русло:
– Смотри, какая странная штука: все деревья желтые, листва пожухла, сыпется, а одно – зеленое, живое, как весной, ни одного сухого листка.
Губы у Бобылева расплылись, уголки рта иронично поползли вниз:
– Все равно зимой все одинаково будут спать, что зеленые деревья, что желтые – обмануть природу им не удастся.
– А почему одно из всех зеленое? Все деревья желтые, а одно зеленое?
– Да на подземном ключе стоит, воду из
