асфальте было много выбоин, сквозь которые наружу проглядывала земля, сизый дым выхлестывал из-под днища, из широкой выхлопной трубы, словно из пожарной кишки, бил прямо в лицо преследователям.
– Не уйдешь, с-сука, – заведенно пробормотал водитель «Москвича».
Он пока не мог сообразить, какой же маршрут проложил себе водитель фуры, куда он держит путь – на выезд из города или же, наоборот, решил остаться в городе, затеряться здесь, лечь на дно – уж слишком мудрено вел свой вагон лихой шофер, хотя, надо отдать должное, город он знал отменно – ни разу не свернул в переулок, заканчивающийся тупиком или перекрытый ржавыми трубами, привезенными газовиками, либо перерытый длинной узкой канавой – произведением канализационно-ассенизаторского искусства, эти произведения украшают ныне все города России без исключения, как когда-то украшали скульптуры мускулистых девушек с веслами, да еще одного задумчиво-грустного державного товарища. Водитель фуры ни разу не попал в ловушку.
– Вот с-сука! – вновь выругался наш герой, выкручивая до отказа руль «Москвича», стараясь не отстать в лихом вираже от фуры и кляня человека, сидевшего за баранкой трейлера. – То ли везет ему, то ли чутье у него хорошее, то ли он действительно знает город как свои пять пальцев… Вот г-гад!
Ни одного милицейского поста, ни одной патрульной машины, ни одного гаишника, которые в другую пору встречаются на каждом углу, стоят впритирку друг к другу, даже ощущение изжоги вызывают, и тех сейчас не было. Никого не было.
Погоня продолжалась. Преследователи верили, что по дороге им обязательно попадется человек в милицейской форме, он им обязательно попадется, а угонщики верили в обратное – удача не отвернется от них, все будет так, как бывало раньше, и никак иначе.
Впрочем, погоню похитители обнаружили не сразу. Ехали они с музыкой – армянин включил магнитофон, из динамика начала выплескиваться старая бравурная музыка той поры, когда Пыхтина еще не было на белом свете, и ему эти мелодии не нравились, а вот лихой водитель-армянин был от них без ума, лицо его умиленно расплылось, обмякло, глаза сделались влажными.
С другой стороны, расслабленность эта не влияла на шоферские качества – руки по-прежнему крепко держали руль и фура, не сбавляя скорости, грохоча, будто железнодорожный вагон, неслась из одной половины города в другую, в место, ведомое лишь тем, кто сидел в кабине.
– Ребята там такие заседают – вах! – армянин потыкал откляченным мизинцем себе за спину. – Огонь, а не люди. Руки у них золотые, а пальцы платиновые. Чтобы одну машину переделать в другую, – так, чтобы мама родная не узнала, перекрасить и нацепить новый радиатор с блямбой какого-нибудь «мерса» или «форда» им сорока минут хватает. За это время они успевают сделать все! – произнес армянин со вкусом, лицо у него приобрело молитвенное выражение.
– Да в фургоне от запаха одной только краски задохнуться можно. – Пыхтин не выдержал, оборвал восторженное красноречие соседа.
– Не можно, – возразил тот, – там стоит очень мощная вытяжка. – Он неожиданно сделал звук в магнитофоне потише, пригнулся, глянул в одно бортовое зеркало, потом в другое, расположенное на стороне Пыхтина, помотал головой неверяще: – Ба-ба-ба-ба!
– Что такое?
– Нас преследуют. Прилепился какой-то «москвичонок» к колесу, не отстает.
– Надо же, злых дядей совсем не боится. – Пыхтин не выдержал, ухмыльнулся, потянулся к сумке, лежащей у него в ногах.
– И не отстанет, глупый. – Армянин неожиданно весело рассмеялся. – Совсем не думает о том, что где-нибудь на повороте я его придавлю, как куренка, одни только гайки с косточками останутся.
– Смотри, – медленно проговорил Пыхтин, – а то у меня есть более совершенное оружие. – Он приподнял сумку с автоматом.
– Не нужно, – водитель вновь вгляделся в боковое зеркало, – надо же, эти люди ни хрена не боятся. Вот что значит русские! Мы же для «Москвича» – небоскреб на колесах, гора Арарат, Большой Кавказский хребет, а они… Тьфу! – Отплюнувшись, водитель заложил крутой вираж, под днищем машины что-то заскрежетало, запахло резиной, бензином, еще чем-то – порохом, что ли…
Веселое настроение не покидало армянина. Пыхтин был молчалив и сосредоточен.
– Вот именно – тьфу! – неожиданно пробормотал он.
– А с другой стороны, чем хороша наша передвижная мастерская, – не унимался водитель, – заносят в нее одну машину, выносят совсем другую, – и все на ходу, следов никаких не остается. Ну залезут они сейчас к нам в фургон, ну и… что же они там увидят? «Жигули», которые не имеют совершенно никакого отношения к их жалкой машиненке цвета нестиранных кальсон. Странные люди, ничего не боятся. – Армянин вздохнул, сожалеюще покачал головой, но сожаление его и грусть были недолгими, очень скоро уступили место радости, какому-то ликующему приподнятому состоянию.
– У тебя что, сегодня – именины? День рождения? – не выдержав, спросил Пыхтин.
– У меня каждый день – день рождения. Я так живу.
– Вечный праздник, значит?
– Ага, будни мы не признаем.
Фура сделала очередной поворот, с ревом всадилась в узкий затемненный переулок, огороженный заборами палисадников, трубный звук выхлопа пулеметной очередью рассек пространство, цветы в палисадниках не выдержали, мигом повесили головы, словно бы сшибленные свинцом, следом всадилась в такой же, сдавленный палисадниками проулок, словно снаряд в орудийный ствол.
– Ну что, москвичонок не отлепился? – спросил Пыхтин.
Водитель глянул в боковое зеркало, широкое, в металлической оправе, стоящее на прочном кронштейне с его стороны, – такое зеркало могло украсить прихожую жилого дома, – ничего не увидел, перегнулся через Пыхтина к другому зеркалу – «Москвич» продолжал висеть у него на колесе справа.
– Здесь. Никуда не делся. – Армянин с ухмылкой покосился на Пыхтина. – Мы случаем не прокололись?
– Не должны.
– По-моему, нас засекли.
– Сколько их там сидит в кабине?
– Вроде бы двое.
Пыхтин вгляделся в зеркало.
– Да, двое. Мы их ногтем, как блох, раздавим.
– Пока не надо. – Армянин показал крупные, кривоватые, крепкие зубы, заложил новый вираж, точно и лихо вогнал машину в очередной орудийный ствол-проулок.
Шофер москвичка сидел на фуре плотно, стиснув зубы, так же рисовал за нею повороты, ругался, но не отставал, – он умел очень здорово ругаться, трехэтажный и четырехэтажный мат были для него давно пройденным периодом, некой незамысловатой школьной наукой типа бесхитростной алгебры, которую ныне одолевают едва ли не в четвертом классе, в данном разе рождались слова очень высокого накала – усложненные, красочные, неприличные.
Владелец жигуленка, утонувшего в чреве фуры, продолжал задавленно молчать.
– Да не кисни ты! Все будет в порядке. Я примерно догадываюсь, куда он едет – на автомобильный рынок, и не завидую ему, если он действительно направляется туда. Там полно автоматчиков – омоновцы, собровцы, спецназовцы, много других пятнистых… Фуру разрежут, как консервную банку… Не
