приехал. Разумеется, я сразу же завел разговор о машине – велел ему наконец купить себе собственную. А он только махнул в сторону окна – мол, его машина стоит прямо там – и пробормотал что-то о мерах предосторожности. Дальше я уже не слушал. Я хотел только одного – чтобы он забрал Софию и я наконец остался в тишине.
Поначалу она не хотела уходить. Думала, наверное, я не слышу, как она шепчется со своим мужем. Говорила ему, что не может сейчас оставить меня одного – кто знает, что может взбрести мне в голову… Тогда я сел за обеденный стол и уткнулся в медицинскую карту. Малокровие, шесть букв. Ха, хотели меня подловить и заставить поставить неправильный диагноз? «Анемия». Или ее синоним – «ишемия», тоже шесть букв. Но нет, «ишемия» не подходила к пересекающейся по горизонтали границе слова «наружная оболочка глаза» из шести букв – склера.
– Мне нужно сосредоточиться, – буркнул я Райнхарду и Софии, которые продолжали перешептываться.
– Пойдем, – сказал тогда мой зять и взял Софию под руку. – Завтра приедет женщина из службы усыновления, будет дом смотреть.
Это подействовало, и наконец-то – наконец-то! – я остался один. Отложив ручку в сторону, я смотрел из окна, как София и Райнхард садятся в машину и уезжают. Машина, конечно, была не его, и я задумался: может, Райнхард постоянно так делает? Просит у кого-нибудь машину, чтобы казалось, будто у него целый автопарк… Показушник. Прямо как этот Клаус Деллард. Я ездил на «Порше», значит, он обязан был появиться на «Феррари». Как будто Веру можно было таким впечатлить…
Я направился к стоящему в спальне компьютеру и проложил маршрут до Груневальда. Сначала на метро до Аденауэрплац, потом на автобусе до Хагенплац, а оставшуюся часть пути пройти пешком. Я кивнул экрану. Аденауэр – достойный человек. Что было бы с послевоенной Германией без него? Я считал, что он вполне заслуженно получил свою площадь. Но все равно путь туда и дальше, в этот… этот Груневальд, казался слишком утомительным. Поэтому я вызвал такси. Водитель заломил тридцать евро – грабеж! Форменное безобразие!
К тому времени как такси высадило меня у нашего старого дома, уже стемнело. Тем лучше, решил я. Возможно, взломщик, которого Лив и ее дружок чуть было не застукали, появляется только по ночам – чтобы не попасться. И возможно, теперь именно я поймаю его с поличным. Уж я-то его не упущу, о нет. Схвачу за шиворот, вцеплюсь в горло и буду сжимать, пока он не начнет хрипеть. Если понадобится – выбью из него правду. Пусть скажет наконец, где моя Джули.
Я как можно тише открыл железные ворота и прокрался к дому, но тут же столкнулся с проблемой. Голова. Моя дурацкая дырявая голова помнила, что где-то должен быть ключ, только вот где именно – хоть убей, не помнила. София говорила, что Вера спрятала ключ… куда?
Я искал везде, где только можно было: под старыми горшками, в которых давно не было цветов, только сухая, потрескавшаяся земля; за ставнями на первом этаже – пусто. Потом начал дергать дверь, с силой навалился на нее плечом… Только бы попасть внутрь!
Тогда я и вспомнил о другом входе. Разбитое окно… в котельной? Да, в котельной! Я метнулся за угол к тому самому окну, но тело меня подвело – не пролезло в узкое отверстие. Как же я проклинал его, это изношенное, закостеневшее, бесполезное тело! Прежний я залез бы через окно в два счета, ведь я был чемпионом по плаванию вольным стилем среди юниоров в клубе «Альбатрос» – три года подряд, с шестьдесят седьмого по шестьдесят девятый!
Может, меня подгоняли воспоминания, а может, отчаяние – в любом случае что-то заставило меня спуститься к лодочному сараю. Он тоже был заперт, но навесной замок на двери с самого начала был скорее для вида. Открыть его не составило труда. Я вытащил одну из старых весельных лодок на берег, подстелил внутрь найденный в сарае брезент и, забравшись внутрь, свернулся калачиком. О том, чтобы выпрямиться в полный рост, говорить не приходилось, но мне ведь нужно было где-то переночевать. Или, может, я просто хотел здесь остаться. У озера. Это место всегда было моим любимым. Именно здесь, на этом самом причале, я хотел бы когда-нибудь сделать свой последний вдох – глядя на гладь воды, на эту бесконечную синеву…
Я лежал и слышал, как ветер шепчет волнами, как шуршат над водой деревья – и слушал, как Джули вполголоса напевает какую-то песенку, совсем как когда-то я, когда сидел у ее кроватки и напевал какую-нибудь придуманную мелодию. Иногда Джули говорила:
– Пап, такой песни нет.
А я отвечал:
– Если ты чего-то не знаешь, это не значит, что этого не существует.
Эту фразу я позаимствовал у Веры – она любила так говорить. Обычно я смеялся над ее изотопами, всеми этими «энергиями» и прочей ерундой. Начинал спорить, приплетал науку, биохимию, исследования – и, конечно, выигрывал каждый спор. Ха! Но по правде говоря, мне всегда нравилось, что Вера была именно такой, мягкой, искренней, со своей особенной, наивной верой. Я часто думал, как было бы здорово, если б Джули унаследовала от нас лучшее: мою логику, упорство, силу – и сердце Веры, которое как будто билось не только у нее в груди, но и где-то еще.
Вот такой она была – наша Джули. Такой она, надеюсь, остается и сейчас. Нет, не надеюсь – уверен.
Я проснулся на рассвете – от крика птиц и боли в шее. Сел и глазам своим не поверил: что тут вообще творится? Все заросло, пришло в полнейшее запустение. Я выскочил из лодки и пошел за мотыгой в сарай. Джули тоже была там. Нет, не Джули – Лив. Она меня не искала, но все равно нашла. Меня – или просто место, где можно побыть в одиночестве и погрустить. Теперь мы на «ты».
– Вчера я беседовала с Конрадом Бергманом, – говорит она, пока мы едем ко мне домой, в Шпандау.
– Предводитель идиотов, – бурчу я, ковыряясь в кнопках радио. Может, еще поймаю ту волну, где играли вальс с выпускного. «Вальс цветов» Чайковского.
Лив смеется:
– Если точнее, руководитель следственной группы Груневальда. Помнишь историю с разбитым окном в подвале? Не через него ли преступник – или преступники – пробрались в дом?
Я снова бурчу. Эта ваша музыка – уши вянут. Вере тоже не понравилась бы.
– Он сказал, что на свитере и спортивных штанах, которые лежали в корзине с грязным
