сам виноват!
Нагнулся, сдернул у него с пояса кобуру с пистолетом, поморщился – у кобуры оборвалась непрочная кожаная лямка, выругался матом.
– Эй, ты где? – послышался голос шофера-армянина, Пыхтин круто развернулся и вышел из кустов.
Глава десятая
В Москве по-прежнему стояла унылая погода, от которой у ревматиков болели ноги и руки, у страдающих зубами – зубы, у почечников – почки, легочники вообще не могли дышать, сипели в мученическом кашле, впустую хватали губами воздух, хватались пальцами за горло – мелкий московский дождь, насыщенный всяким летучим дерьмом, был вреден для них, как кислота, у сердечников отказывало сердце.
– Завидую тебе, – сказал Иванову Хромов, помял рукой серую кожу на лбу, – скоро на юге будешь, от нашей мокрухи малость отдохнешь. Абрикосов с персиками потрескаешь.
– Сезон абрикосов с персиками уже прошел, – мрачно проговорил Иванов.
– Не умничай. – У Хромова, когда он начинал злиться, приподнималась верхняя губа, обнажала желтоватые длинные зубы, и начальник невольно делался похожим на обиженного грызуна. – Умник! Раз сказано, что поешь абрикосов с персиками, значит – поешь.
С отъездом Иванов задерживался – надо было вначале разделаться с хвостами, а потом ехать. Хорошо, что хвосты эти были бумажные, по линии отчетности – штуки хотя и скверной, но не опасной: пока не отчитаешься за прошлую операцию и каждый сожженный патрон, лишаешься возможности участвовать в другой операции.
Если с раскрытием преступлений в бурные девяностые годы было не очень строго, то по части пера и бумаги послаблений не бывало – за ненаписанный отчет могли запросто задержать зарплату – между прочим, совершенно нищенскую. А задержка денег, хотя и малых, была для Иванова трагедией – дома лежала хворая бабушка Аксинья Петровна, к которой два раза в день из поликлиники приезжала сестричка делать уколы, и еще у Иванова была Лариса – невенчанная невеста… С ней капитан собирался обвенчаться.
Лариса училась на четвертом курсе медицинского института, эффектно выглядела; ей Иванов также помогал, поскольку у нее не было ни отца, ни матери – только баушка в далеком волжском городе Плесе, прославленном великим художником Левитаном, и больше никого.
А Москву продолжали донимать холодные осенние дожди.
Наконец последний отчет был сдан, каждая позеленевшая, с пробитой пяткой гильза была принята оружейниками, стрельба, что случилась при выполнении предыдущего задания, была признана правомерной, и Иванов, ощущая отчего-то странную печаль, будто его совсем допекла нудная мокреть, сыпавшаяся с неба, пришел к оружейнику Василию Сергеевичу Порываеву.
Василий Сергеевич старый уже человек, хотя определение «старый» к дяде Васе подходило мало, он был человеком без возраста, имел боевое прошлое, хорошо помнил войну, которую прошел с первого дня до последнего, приняв бой мокрогубым призывником на западной границе и закончив ее в Праге, в мае сорок пятого, матерым солдатом, о котором слава шла по всей артиллерийской бригаде, где он служил, увешанный боевыми медалями, как броней… Ордена у него, конечно, тоже были, но орденов солдатам давали мало, их загребал офицерский корпус, в основном штабной, а те, кто воевал, даже офицеры, обходились медалями.
Демобилизовавшись, Порываев пришел работать в милицию, оружейником.
В милиции он и заканчивает свою жизнь, поскольку майору Порываеву уже за семьдесят, он давно бы ушел на покой, но его не отпускают – очень уж светлая голова у дяди Васи, редкостная по части разных хитроумных придумок и ремонта любого оружия, начиная с кремневого пистолета семнадцатого века, кончая зенитным пулеметом и лазерным револьвером, и золотые руки – дядя Вася может на коленке сделать что угодно, хоть действующую модель паровоза величиной со спичечный коробок… А уж о вещах простых – о тех и говорить не приходится.
Сидел дядя Вася Порываев в подвальной, хорошо освещенной большой комнате, из которой через зарешеченную дверь имелся вход в другую комнату, куда тянулись многие жадные руки – там хранилось сказочное, редкостное оружие, счет которому в России шел на единицы, а также именные пистолеты с золотой отделкой и инкрустированными рукоятками, принадлежавшие великим людям.
– Ты чего такой грустный, Игорек? – спросил дядя Вася, кладя руку Иванову на плечо. – А? – Дядя Вася сочувственно поморгал серыми, не потерявшими живости глазами. – Если ты насчет поездки своей, так не журись – с нею все будет в порядке.
– Откуда насчет поездки знаешь, дядя Вась?
– Сорока на хвосте весточку принесла.
– Дырявой стала наша краснознаменная милиция, – Иванов не удержался, развел руки в стороны, – стоит бумажку из комнаты в комнату перенести, как уже весь коридор знает, что в той бумажке было. Хотя бумажку украшал гриф «СС» – «Совершенно секретно».
– Ты сегодня, Игорек, не только грустный, но и ершистый… Не с той ноги, что ли, встал?
– С той, дядя Вася. Только ведь, когда попадешь в пиковую ситуацию, когда останешься наедине с пистолетом и поймешь, что у тебя нет уже никакой возможности выбраться, ни один из наших коридорных шаркунов на помощь не придет – шаркуны будут в Москве попыхивать душистыми сигаретами, распространять запах одеколона по углам, да обсуждать разные правительственные новости – в каком настроении встал с горшка Борис Николаевич, что нашли в утреннем анализе мочи Виктора Степановича и какие котлетки жарила сегодня на завтрак Наина Иосифовна… Тьфу!
– Время наше такое, Игорек. – Дядя Вася вздохнул, помолчал. – Бандитское время. Куда ни глянь – всюду бандитские рожи, а посередине голодная бабушка Маня с нищенской сумой на плече.
– Вот если бы не надо было эту бабушку Маню защищать, я бы давно ушел из нашей краснознаменной московской…
– В коммерческих структурах ты, Игорек, все равно не приживешься. Банки, шманки, таранки, болванки, казино – это не по тебе.
– Я бы организовал группу возмездия, дядя Вася, и очень бы здорово почистил наших богатых Буратино, особенно тех, которые здорово нажились за счет России. Кое-кого, наиболее ретивых и хапужистых, вообще бы выкорчевал с корнем. Один выстрел из гранатомета в окно – и квартиры нет: выгорает полностью вместе с содержимым и домочадцами. А соседней квартире хоть бы хны – ее даже не встряхнет.
– Слишком круто, Игорек! Домочадцы-то причем, если папа – хапуга?
– За компанию, дядя Вась, чтобы кому-то обидно не стало. Как там в «Белом солнце пустыни» говорил Сухов? «За державу обидно»? Вот и мне обидно. У меня двоюродный брат на заводе Лихачева работает, так он зарплату еще только за январь получил. А что сейчас у нас на дворе? Октябрь. – Иванов споткнулся едва ли не на полуслове, вся горячность с него сползла, словно дождевая сыпь с прорезиненной плащ-палатки, подумал о том, что Веньке
