изучала все, что ее заинтересовывало.
Поначалу это была история. Потом религии типа христианства, буддизма, вуду, индуизма, сантерии, пало, растафарианства и ислама. Потом она стала изучать философию и политику. Потом она влюбилась в философию, историю философии, в то, как человеческая мысль формировалась и переформировывалась бессчетное число раз. Потом она открыла феминизм, исследования диаспоры и темную, скрытую сторону колониализма, американской истории и послевкусия, известного как постколониализм.
Чем больше она узнавала, тем больше ей хотелось узнать. Пуэрто-Рико стал слишком мал для нее. Она хотела узнать, как живут люди в других краях. Она хотела накопить денег и посетить Мадрид, Венецию, Нью-Йорк, Таити, Париж, Сальвадор, Кубу, Шри-Ланку, Лондон, Токио, Найроби, Аргентину, Бразилию, Германию, Швейцарию и Уругвай. Она хотела посетить пирамиды и увидеть с высоты геоглифы Наски. Она хотела выпить мир и все, что в нем есть. И она хотела, чтобы Гейб был с нею, почувствовал другие миры и стал таким же любопытным, как она…
«Со штормом путешествуют безымянные существа. После урагана из дома лучше не выходить».
Наталия проверила телефон, зная, что сигнала еще нет. Она знала, что Гейб и его мать живы, но все равно хотела услышать его голос. И еще она знала, что, если сигнал вскоре не вернется, он приедет к ней. Таким уж он был.
Наталия продолжала смотреть на темный срез неба ровно над океаном. Она слышала разговоры о том, что небо после урагана выглядит так, будто оно побывало в драке, будто оно подобно человеку, который получил удар кувалдой, когда было темно, и ушел навсегда, искалеченный и злой. Они были правы. Наталия представила набухшее мертвое тело, висящее над островом, нечто поруганное в ожидании падения, которое сокрушит всех островитян. Хотя какая-то ее часть ждала возвращения солнца и восстановления подачи электричества, меньшая ее часть радовалась разрушениям, потому что оно напоминало ей, что все в Пуэрто-Рико было переломано, даже самые базовые вещи, казалось, постоянно выходят из строя и, конечно, что она должна бежать отсюда. Оставшись, она рискует потерять слишком многое. Чего еще лишится это место? Что еще они потеряют?
Она уедет отсюда с Гейбом или без него, хотя предпочла бы первое. Гейб был хороший парень, чистый на какой-то странный манер, что объяснялось его простотой и тем, как он заполнил собой пустоту, образовавшуюся после смерти его отца, – с любовью ко всем другим, кто был частью его жизни. Она знала, что такие люди, которые любят без границ – бесшабашно, – всем, что у них есть, большая редкость. Он любил ее идеально, глупо, так он любил свою мать и своих друзей. Он думал, что этого достаточно. Наталия знала, что это не так.
25. Гейб
—
Достать воды
Колониализм бьет больно
Тела встают
Новые основания для переезда
Ложь
Жара стояла ужасная. Она прилипала к моей коже, словно пыталась меня удушить. Я чувствовал пот, который струится по моему лицу и бокам. Несмотря ни на что, под открытым небом было хорошо.
– Они понятия не имеют, когда университет вернется к работе, – сказала Наталия. – Мы можем потерять семестр или передвинуть его окончание на несколько недель. И я ничего не слышала о моих занятиях по английскому.
Дама перед Наталией повернулась и оглядела ее с ног до головы, она явно разозлилась на Наталию за то, что та говорила по-английски в такой чисто пуэрториканской ситуации: мы стояли в очереди к цистерне с водой.
Наталия была информирована лучше, чем я. Маленький приемник моей матери поймал местную новостную станцию на третий день после урагана, но там предпочитали говорить об отсутствии какой-либо реакции со стороны правительства и о том, сколько пройдет времени, прежде чем Штаты окажут нам помощь, а не о чем другом. Их устами говорила жажда независимости, и я это понимал. Если ты маленькая республика и тебя ебут большие дяди, это почти можно понять, но если тебя ебут, когда ты – колония, то тебе больнее, чем в первом случае, потому что такое положение дел напоминает тебе, что колониализм – это некое подобие положению ребенка при нерадивом родителе.
– Что еще ты слышала? – Наталия перестала говорить, а мне хотелось, чтобы она продолжала.
– У меня на балконе приемник ловит две станции, – сказала Наталия. – Там говорят, что Мария поставила рекорд, такие ураганы приходят раз в тысячу лет. Многие погибли или пропали без вести. Все городки, что в горах, стали совершенно недоступными из-за оползней. Ураган повсюду уничтожал дома. Они просто… обрушались. Передают, что бригады электриков заняты восстановлением сети круглосуточно, но этого недостаточно. Воду, есть надежда, дадут быстрее. – Наталия огляделась. Дама, которая посмотрела на нее сердитым взглядом, выкрикивала в телефон мужское имя.
– Мы возрождались прежде, возродимся и теперь, – сказал я.
– Этот ураган не похож на прежние, – сказала Наталия. – Этот ураган… нечто большее. Больницы задыхаются, они переполнены, нет электричества, нет лекарств, много раненых. Для того числа больных, которые к ним поступили, у них просто нет места. Им не хватает еды и кроватей. Дождь принес ущерба не меньше ветра, всюду затопления. Ущерб оценивается в миллиарды, Гейб. По радио говорили, что на возвращение к прежнему состоянию уйдут годы.
Я отметил, что английский Наталии значительно улучшился. Когда она не сосредотачивалась на минимизации своего акцента, то говорила хорошо, ее речь просто лилась. Но, слушая ее, я почувствовал, как что-то крошится во мне. Меня охватила печаль, боль, чувство собственной бесполезности. Ураганы воспринимались как нападение лично на тебя, потому что они уничтожали такие вещи, как электричество или твою возможность передвигаться как вокруг твоего дома, так и куда подальше от него, но еще они воспринимались как нападение на весь народ. Мария убивала людей – моих сородичей – и уничтожала мою страну. Каждая сломанная пальма, каждый разрушенный дом, каждый пропавший человек вызывали боль в той части моего сердца, что была привязана к острову, который я называл своим домом, местом, которое видело мое появление на свет, наблюдало за моим взрослением. Все, о чем говорила Наталия, беспокоило меня. Но больше всего меня беспокоила та эгоистичная мысль, которая все время возвращалась ко мне со словами Бимбо. «Никто в течение некоторого времени не будет уделять внимание ничему, кроме себя самого». Все было разрушено, но я начал ощущать себя в безопасности, а оттого мое настроение улучшилось… а от того, что я почувствовал себя лучше, я стал чувствовать себя невыносимо плохо.
– Моя подруга Тамара вернулась в больницу, она там работает уже второй день после урагана, – сказала Наталия. – Ее назначили помогать в морге, потому что у них там кончились места. Возникли проблемы с системой
