Штроман, казалось, адски скучал.
– Он ворвался сюда, пыша огнем и серой, и сказал, что вы вломились в его дом в Западном Камберленде и мучили его сестру, показывая ей вещи умершего сына. Заявил, что вы написали для нее какую-то ужасную историю, в которой они выглядят как пара психов.
Он не спросил меня, правда это или нет, но я все равно почувствовал, что нужно оправдаться.
– Это просто цепь недоразумений. Я не мучил эту женщину. Мы с женой переехали в бывший дом Дентманов, но они оставили там вещи. Я просто вернул их.
Штроман вздохнул и прижал палец к темной ямочке на подбородке.
– Честно говоря, мне все равно.
– Тогда почему я здесь?
– Потому что мне нравится ваш брат, – сказал Штроман. – Он хороший человек. Я пытаюсь помочь его семье.
– Не понимаю.
– Вы переполошили городок. Обвинения в убийстве и разговоры о том, что полиция что-то скрывает…
– Я ничего не говорил о полиции!
– Неважно. – Он поднял указательный палец, чтобы подчеркнуть, насколько скучным кажется ему наш разговор. – В Уэстлейке все друг друга знают. Моя работа состоит в том, чтобы люди не волновались. Вы задавали кучу вопросов о том, что вас не касается, и потревожили горожан. Я решил, что вы можете спросить обо всем у меня лично.
– Тогда я хочу знать, почему дело о смерти предположительно утонувшего Илайджи Дентмана закрыли.
Штроман ухмыльнулся. Он походил на обаятельного жулика.
– Говорите, как Коломбо…
– Смейтесь, если угодно. Как получилось, что Дэвид Дентман так легко соскочил с крючка?
– Почему бы и нет?
– На него заведено уголовное досье с рядом эпизодов. В его показаниях говорится, что тем вечером он наблюдал за Илайджей из дома, но полицейские кое-что упустили, и я сперва – тоже.
Я рассказал о деревьях на фотографиях с места преступления, но не раскрыл, от кого получил их. А может, в городке вроде Уэстлейка был только один полицейский фотограф, и Штроман мог и не спрашивать.
– И где теперь эти снимки?
Я мысленно застонал.
– Наверное, уже разлетелись по Пенсильвании.
Штроман нахмурился.
– Я взял их с собой на кладбище. Они разлетелись, когда Дентман ударил меня по лицу, а потом приковал к ограде. – Теперь была моя очередь хмуриться. – Почему вы не спросили, как я там оказался?
– Я уже знаю.
– Но… как?
– Утром Дентман позвонил в участок и все рассказал.
– Сукин сын. Он сознался?
– Звонок был анонимный, – сказал Штроман. – Из таксофона в Западном Камберленде. Но я сразу понял, что это он.
– Вот дерьмо.
– Я хочу кое-чем с вами поделиться… – Штроман поднялся из-за стола, подошел к двери и открыл ее.
Круглая маленькая женщина с седыми волосами стояла в коридоре, держа в руках два пластиковых стаканчика с кофе. Я даже не слышал, как она постучала. Штроман взял стаканчики, поблагодарил ее и закрыл дверь ногой. Протянув мне кофе, он сел передо мной на краешек стола. Я услышал, как дерево возмущенно скрипнуло.
– Этим? – спросил я, наслаждаясь теплом стаканчика. – Кофе?
И снова Штроман ухмыльнулся. Мне вспомнился молодой Кирк Дуглас.
– В ситуациях вроде дентмановской членов семьи подозревают в первую очередь. Сначала мы всегда общаемся с родителями. В этом случае я лично поговорил с матерью мальчика и с его дядей. Она… – Штроман махнул рукой, намекая на ее психическое расстройство. – Она, скажем так, за себя отвечать не может. Конечно, – добавил он, хитро поглядывая на меня поверх стаканчика, – вы ее видели и знаете это.
Штроман отхлебнул кофе.
– Я долго беседовал с Дэвидом Дентманом. Его показания не менялись.
– Это не значит, что он невиновен.
– У нас не было трупа и улик, указывавших на убийство. Я говорю, что мы не могли даже арестовать его.
В моей груди вспыхнуло пламя надежды. Я подался вперед.
– Так вы верите, что он убил мальчика?
Штроман поставил стаканчик с кофе на стол и сложил руки на коленях.
– Я семь лет прослужил в Лос-Анджелесе патрульным и еще пару лет детективом в отделе убийств. Обожаю этот городок – здесь спокойно, а у меня жена и дети, которым здесь куда лучше, чем в Эл-Эй… но я вижу и минусы. Служу здесь уже четыре года, и за все это время случилось только две смерти. И только одна – честное убийство. В «Пересмешнике» была ссора, парни начали махать кулаками, один вытащил нож… Об этом весь город говорил. Большинство моих подчиненных никогда не видели крови, а убийства и вовсе не расследовали.
Еще одна голливудская улыбка. У него были превосходные зубы.
– Но я работал над несколькими воистину отвратительными делами. Могу рассказать вам такое, что вы до конца своих дней не заснете, не прислушавшись к каждому скрипу в доме. Я на подобных случаях собаку съел. И если мы с семьей переехали сюда в поисках лучшей жизни, это не значит, что я забыл о своем опыте и инстинктах. Такое на контрольно-пропускных пунктах в аэропорту не оставляют. Понимаете?
– Как получилось, что тела мальчика не нашли?
– Думаю, весной, когда лед растает, оно всплывет. Я говорю, что не сидел здесь, ковыряя в заднице. Я знаю, как вести расследование. И мне не нужно, чтобы вы совали нос в мои дела. Comprende?[22]
Поднявшись со стола, Штроман вернулся на стул. Колесики под ним скрипнули.
– Скажите, что мне сделать, чтобы вы успокоились?
– Кроме возобновления расследования, да?
– Это хороший город. Людям лучше забыть о случайно утонувшем мальчике, а не оказаться в центре бесплодного расследования убийства.
– Это чушь.
– Я проявляю терпение, потому что ваш брат – хороший коп и хороший человек. Другой бы на моем месте принял заявление Дентмана. Подумайте об этом… – Он посмотрел на наручные часы. – Офицер Кордова отвезет вас домой.
Глава 28
Когда мы добрались до тупика и Кордова резко развернул крузер, Фрирз грубовато пошутил насчет дома Дентманов – наверное, не знал, что я теперь здесь живу.
Кордова вышел из машины и открыл мне заднюю дверцу.
Я выбрался наружу, разминая ноги. Голова все еще гудела.
– Это ведь ты говорил с Нэнси Штейн, когда мальчик Дентманов утонул в озере, так? – спросил я.
– А? – Он явно не ожидал такого вопроса.
Я покачал головой.
– Забудь… – Посмотрел на дом и заметил Адама на пороге. – Господи…
– Ну ладно, береги себя, – сказал Кордова, забираясь в машину. – И лучше сходи к врачу – проверь голову.
На один безумный миг мне показалось, что он говорит о психотерапевте.
Я шагал по гравийке к дому – к брату, воплощением рока возвышавшемуся в дверях, – и слушал, как полицейская машина катила к Мэйн-стрит. Несмотря на холод, я вспотел. Рубашка прилипла к груди. Горячие струйки
