В чистой форме, с квадратной челюстью и ярко-зелеными глазами, он мог бы сойти прямиком с постера, зазывающего на работу в полицию. Он сказал другому офицеру:
– Отстегни его.
Второй полицейский опустился на колено в снег, нашаривая на поясе ключ от наручников. Он выглядел не так внушительно, как Кордова. Лицо у него было вялое, как морда бладхаунда, подбородок – маленький и слабый. Профиль походил скорее на набросок. Надпись на бейджике гласила: Фрирз.
– Вызвать вам скорую? – спросил он мне в лицо. У него изо рта воняло луком.
– Нет.
– У вас кровь, знаете ли.
Я посмотрел на рану на ладони.
– Я про лицо, – вставая, проговорил Фрирз.
Я кое-как поднялся на ноги и прислонился к огромному дубу. Джинсы захрустели – примерзли к ногам. Если бы не куртка, эта ночь стала бы для меня последней.
– Кто это сделал? – спросил Кордова. Он положил руку на плечо смотрителя, и теперь они выглядели как гротескная пара футболистов, вздумавших обсудить стратегию на следующий тайм.
– Дэвид Д-д-дентман, – ответил я.
Кордова не изменился в лице.
– Ладно, – бросил он, оборачиваясь к напарнику. – Давай посадим его в машину, пока он в эскимо не превратился.
Фрирз взял меня за предплечье и повел мимо надгробий.
– Постойте… – Я остановился и подобрал тетрадь. Огляделся, пытаясь найти эрловы снимки, но они как сквозь землю провалились.
– Это мусор! – рявкнул смотритель кладбища. Указал на тетрадь у меня в руках и добавил: – За это взымается штраф.
– Никто здесь не мусорит, – заметил Кордова, все еще не снимая руки с плеча низенького мужчины.
– За это штрафуют! – повторил тот, но уже не так уверенно.
– Идем, – сказал Кордова, подойдя ко мне и двумя пальцами приобняв меня за пояс.
– Думаю, я и сам справлюсь, спасибо, – пробормотал я.
– А еще это незаконное проникновение, – добавил смотритель, когда мы вышли за ворота кладбища и спускались по гравийке к дороге. На обочине урчала полицейская машина. – Вторжение!
– Не обращай на него внимания, – прошептал мне на ухо Кордова.
– Береги голову, – пробормотал Фрирз, открывая заднюю дверь крузера и помогая мне забраться внутрь. Он обратился к Кордове поверх крыши: – Включи отопление в салоне для этого парня, а?
Хлопнули дверцы. Здоровяк Кордова сгорбился за рулем, а Фрирз откинулся на спинку пассажирского сиденья. Кордова включил обогреватель; хотя я почти превратился в сосульку, ноги в ботинках тут же вспотели.
– Ты там в порядке, Трэвис? – спросил Кордова. – Чувствуешь тепло?
Не зная, смогут ли непослушные губы выговорить слова, я просто несколько раз кивнул его отражению в зеркале заднего вида.
Голова гудела, как стальной барабан. Я глядел, как за окном проносится уэстлейкский пейзаж. Ряд магазинов, несколько беленых двухэтажных домиков, снующие по улицам машины. Мы проехали Уотервью-корт.
– Вы пропустили мою улицу, – сказал я в дырочки на плексигласовой перегородке.
– Мы тебя не домой везем, – сказал Кордова.
– А куда?
Фрирз наклонился к Кордове, искоса поглядывая на меня.
– Может, сперва завезем его в больницу? Он трясется, как тамбурин.
– Мы и сами о нем позаботимся, – ответил Кордова.
– Я спросил, куда вы меня везете!
Глаза Кордовы сверкнули в зеркале заднего вида.
– В участок. С тобой хочет поговорить Штроман.
– Я арестован?
– А есть за что? – спросил Фрирз, поворачиваясь ко мне и ухмыляясь, как идиот.
Мне он совершенно точно не нравился.
Кабинет Пола Штромана представлял собой квадратную камеру из шлакоблока цвета разбавленного пива. На стенах не было ни фотографий, ни наград; деревянный скособоченный стол Штромана тоже пустовал: на нем был лишь телефон и огромная кружка кофе. Единственное мозаичное окно в стене над столом (вряд ли больше университетского словаря) было затянуто сеткой. Если бы не надпись на двери матового стекла – Пол Дж. Штроман, начальник полиции, – я бы решил, что это комната для допроса.
Штроман оказался еще более привлекательным, чем на газетных фото. Высокий и представительный, с прекрасными волосами и четкими чертами лица, он обладал аурой знаменитости. На нем была белая рубашка с закатанными почти до локтей рукавами, угольные брюки со стрелками и никакого галстука. Когда Кордова втолкнул меня в дверь, он сидел, откинувшись на спинку шаткого деревянного стула, и прижимал к уху телефонную трубку.
По прибытии в участок Кордова предложил мне умыться в мужском туалете в конце коридора. Выдал грязноватое полотенце и кусочек мыла с налипшими на него песчинками, который тоже не мешало бы почистить. Смывая кровь с ладони и руки и вытирая алую ленту, струившуюся из левой ноздри по губам и подбородку, я слушал, как Кордова и Фрирз шепчутся за дверью. Они говорили отрывисто, и я различил лишь несколько слов, в том числе имя Адама. Наклонившись к испачканному, пятнистому зеркалу, я промокнул синяк на виске.
Нельзя сказать, что я выглядел прилично, входя в кабинет Штромана, но хотя бы грязным бродягой себя не чувствовал.
– Хорошо, – проговорил Штроман в трубку и указал мне на стул, стоявший перед его столом. – Спасибо, Рич… Да, никаких проблем. Конечно… Передавай Морин от меня привет… Ладно. Ты тоже.
Я опустился на стул, и Штроман повесил трубку. Все еще прижимая тетрадь к груди, я вдруг вспомнил о разговоре с детективом Реном двадцать лет назад. Тогда я сидел и трясся на скамейке у реки, с полотенцем на острых плечах, рыдал и изо всех сил пытался рассказать, что случилось. Летние сверчки щелкали в высокой траве, как попкорн; тучи мошкары вились вокруг и лезли в уши. Детектив Рен склонился ко мне, положил руку мне на плечо и говорил очень медленно, почти как гипнотизер. Я понимал, что ему трудно не повышать голоса, несмотря на богатый опыт. Было ясно: он сдерживается изо всех сил.
– Трэвис, – сказал Штроман. – Меня зовут Пол. Я начальник полиции этого городка. Работаю с вашим братом.
– Я знаю, кто вы.
Он, похоже, не удивился.
– Хорошая у вас шишка.
– Видели бы вы другого парня.
– Верно… – Я понял, что он разглядывает не только сливу, наливавшуюся у меня на лбу, но и заляпанную грязью одежду и спутанные волосы. Подняв трубку, Штроман нажал на три кнопки.
– Мэй, принеси нам кофе, хорошо? Спасибо. – Он повесил трубку. – Думаю, вам не повредит.
– Почему вы хотели со мной поговорить? Как узнали, кто я?
– Просто вчера утром я уговаривал Дэвида Дентмана не выдвигать против вас обвинений в преследовании, – спокойно сказал Штроман.
Мой смех прозвучал как крик какой-то странной птицы.
– Вы шутите. Против меня? – Мне было больно, но я все равно постучал по шишке на лбу двумя пальцами. – Он так сильно мне врезал, что, думаю, впечатал мне в голову свое ДНК.
Все еще откинувшись на стуле,
