снова повернулась к нам и вежливо улыбнулась.
— Сейчас отдыхающего приведут в кабинет для посещений. Можете пока подождать здесь.
Слово «отдыхающий» она произнесла совершенно спокойно, как будто это было самое обычное определение человека, который просто временно уехал из дома, чтобы немного прийти в себя в санатории. И от этого становилось ещё сильнее заметно, насколько аккуратно и намеренно здесь обходили все неприятные формулировки.
— Спасибо, — сказал Николай. — Выделенные нам полчаса для общения начнутся с момента визита к «отдыхающему», ведь так?
— Да, конечно, — заверила нас Ирина. — Как только вас проведут в комнату. Присаживайтесь, пожалуйста.
Она жестом указала на две скамьи вдоль стены, сама же осталась за стойкой и снова вернулась к своим бумагам.
Мы с Николаем переглянулись и сели. Я мельком посмотрел на висевшие на стене за стойкой круглые часы: стрелки двигались с той нарочитой неторопливостью, которая всегда раздражает, если ждёшь. А судя по тому, как Николай нервно постукивал костяшками пальцев по подлокотнику, нас обоих уже разъедало любопытство. Приятель глухо кашлянул, поправил папку под мышкой и тихо заметил:
— Ну что, сейчас познакомимся с нашим артистом поближе.
— Главное, чтобы он не начал сразу выступление, — ответил я.
Николай усмехнулся, а я в этот момент подумал, что внешняя тишина таких мест бывает обманчива. Очень уж стерильно здесь было всё выстроено: вежливая девушка, приглушённые голоса, цветок, часы, светлые стены, надраенный пол. Оставалось только узнать, что на самом деле скрывается за этой спокойной картинкой. Какую боль, страхи и отчаянье хранят пациенты, которым приходится здесь «отдыхать».
Спустя несколько томительных минут, Ирина вышла из-за стойки:.
— Идемте за мной, я провожу вас в комнату для посещений.
Указала рукой в коридор, и мы поднялись. У меня по коже побежали мурашки. Если бы в детстве я рассказал родителям о своем даре, и они бы мне не поверили, я мог с малых лет оказаться таким же «отдыхающим» в подобном заведении. А если бы жрецы Синода смогли установить, что мои видения — не бред, а реальность, меня, скорее всего, просто отлучили бы от церкви и заперли в каком-нибудь монастыре, чтобы я отрекся от сделки с темными силами. И я даже не знаю, что из этого хуже. Доказать, что за свой дар я не платил душой, было бы почти нереально. Да и родителям бы досталось. Скорее всего, во всем обвинили бы их. Так что посещение лечебницы лишь уверило меня в правильности сокрытия дара. Очень уж не хотелось стать соседом, «отдыхавших» здесь людей.
Ирина шла впереди, уверенно, но без лишней спешки. Дверей по бокам почти не было — только несколько табличек с фамилиями. Нужная нам створка с надписью «Кабинет для посещений» расположилась в самом конце. Возле нее сопровождающая остановилась и пригласительным жестом указала на ручку. Николай кивнул и открыл створку. Позади нас тут же появился крепкий молодой человек в форме санитара с табличкой на груди.
— Если что-то пойдет не так, я вмешаюсь, — произнес он твердым поставленным голосом. — А за вами присмотрю. Если что-жмите кнопку и бригада сразу же ворвется в помещение.
Дверь за нами закрылась с мягким щелчком. И я остановился на пороге, осматриваясь.
Комната была маленькой, квадратной, с одним широким окном, обтянутым обманчиво тонкой сеткой, на которой я почувствовал защитное плетение.
«Поэтому нет решеток на окнах», — понял я.
В центре комнаты стоял прикрученный к полу, обитый металлом стол и пара стульев, на одном из которых
уже сидел человек. Одет неказисто, в простые хлопковые штаны и такую же рубашку мышиного цвета. Неброская, но, вероятно, удобная одежда, сшитая по стандартным меркам, без карманов. Скорее всего, это была местная форма, только без знаков принадлежности лечебному заведению. Наручников на запястьях не было, но они и не требовались: даже от дверей я чувствовал исходивший от отдыхающего сильный запах эликтиров и успокаивающих плетений. Сидевший за столом человек не смог бы наброситься на нас, даже если бы очень захотел.
Сидел мужчина неровно: одно плечо заметно выше другого, руки расслаблены и лежали на коленях, голова наклонена чуть вперёд и влево, в сторону опавшего плеча. Человек рассматривал обитую металлом столешницу пустым, безразличным взглядом, который даже ни на мгновение не изменился, когда мы вошли. Будто бы «отдыхающему» было абсолютно безразлично все на свете.
Я даже подумал, что его чем-то накачали. И он нам вряд ли что-то расскажет. Это будет очень обидно, ведь больше зацепок у нас нет.
На вид ему было за сорок, но я понимал, что меньше. Фактически ему не могло быть больше тридцати. Хотя жизнь в подобном заведении вряд ли кого-то щадит.
Усугубляли ситуацию шрамы. Те самые, защитные, которые давно зарубцевались и теперь выделялись на коже. Символы тянулись от ключиц по шее к подбородку тонкими белыми штрихами, дальше, видимо, уходили под линию роста волос и выходили из-за уха, поднимаясь ко лбу. Под короткой челкой торчал последний, самый крупный замыкающий символ — его почти не было видно. Из-за этого не вышло рассмотреть детали.
Скорее всего, все тело было испещрено такими же узорами, но одежда скрывала почти все «рисунки». Только на ладонях я заметил замыкающий символ. Там его можно было попытаться рассмотреть.
Мы прошли в помещение и сели напротив «отдыхающего».
Холодные, бесчувственные, отрешенные глаза допрашиваемого остались застывшими. Светло-синие, как зимнее небо в ясный день. Но колючие. Будто в них растрескался лёд, пропуская воду на поверхность — мутную, неподвижную.
Стол разделял нас, как невидимая граница, и мне показалось, что это будет небольшой помехой. Хотя допрос в этом помещении осложняло все. Начиная от отрешенности мужчины, до обстановки. Никакого расположения, будто мы зашли проведать старого друга. Один лишь холодный официоз. Еще и Николай положил папку на стол, открыл и ровным, деловым тоном произнес:
— Добрый день.
Это прозвучало так, будто мы пришли перевести его в тюрьму строгого режима.
Конечно, по факту все было сделано правильно. Все по протоколам, но эта морозная атмосфера давила даже на меня. Что уж говорить о человеке, к которому мы пришли.
— Меня зовут Николай, это мой коллега Алексей. Из жандармерии. Пришли поговорить по старому делу.
«Отдыхающий» не шелохнулся. Взгляд остался тем же: пустым, без интереса и движения. Только необходимое моргание, чтобы не иссушить глаза. Но за ними — пустота.
Я почувствовал, что он всё понимал, это было видно по легкому подёргиванию века и всплеску его энергии — едва уловимой, но колючей, будто бы он каждый день держал оборону. Так что отвечать нам просто не собирался.
— Нам нужна
