и мы начали спотыкаться.
– Держись за меня, – велел Огюст.
– Это все башмаки: подошва у них слишком скользкая, – начала объяснять я, но тут он жестом прервал меня.
По снегу юркнула маленькая тень. В пяти шагах от нас – так близко, что при желании можно было дотянуться, – замер зверек. Он походил на лису, но был весь белый, от усов до самого кончика пушистого хвоста. У нас во Франции такие не водились.
Мы застыли, и диковинное создание тоже. Трудно было поверить, что зверек нам не приснился. Держался он царственно, хоть был и мал. А какая у него была теплая и пушистая шубка! Огюст медленно положил хворост и проворно зарядил ружье, но лис тут же пропал. Слишком уж он был благороден, ловок и умен, чтобы погибнуть от нашей пули.
– Будь я одна, не поверила бы своим глазам, – призналась я.
– Двоим не могло привидеться одно и то же, – заверил меня Огюст. – Так что он настоящий.
Мы притихли, точно нам довелось увидеть ангела. Может, лис им и был. Иначе как он так быстро исчез? – так я рассуждала, пока мы не пошли дальше и не увидели на снегу следы, похожие на маленькие сметочные стежки: доказательство, что зверек и впрямь ступал по земле.
– Значит, и он смертный, – заключила я, пока свежий снег заметал звериные следы. Через несколько мгновений их совсем не осталось. Зима превращала в загадку всё вокруг.
Наши следы тоже замело снегом. Он укрыл все камни и растения, окутал остров целиком. Мы растапливали его и пили талую воду. А еще лунный свет, отражаясь от снега, не давал заплутать в темноте. Но скоро намело такие высокие сугробы, что невозможно было далеко отойти от нашей пещеры.
Мы с Дамьен штопали одежду у входа в жилище, устроившись на подушках для молитв и стараясь успеть как можно больше, пока слабый свет совсем не иссяк. Иногда мы разговаривали, а иногда – молились, повторяли литургические тексты и добавляли кое-что от себя.
Я просила Бога об избавлении – только не от грехов. Молю, помоги мне родить здорового малыша и выжить самой, шептала я. И робко добавляла: и пожалуйста, пошли нам хорошую погоду, чтобы мы не замерзли насмерть.
Увы, в первую же неделю декабря Господу было угодно послать нам очередную бурю. Небо стало белым, как молоко, а снег валил так густо и быстро, что в глазах мутилось. За считаные часы вход в нашу пещеру завалило.
– Лучше пока его не раскапывать, – решил Огюст. – Снег защитит нас от ветра.
Мы просидели в темной пещере три долгих дня: ели соленое мясо, допивали последние остатки вина и пытались совладать со страхом.
Свечей у нас не было, так что мы не могли ни шить, ни читать, ни даже разглядеть лицо Девы Марии. Только и оставалось, что молча жаться друг к дружке в нашем гнезде.
– Почитай нам псалмы, – попросила Дамьен, повернувшись ко мне.
– Прямо сейчас?
– Время самое подходящее, разве нет?
И я стала вспоминать строки Маро.
– «Таится Он во тьме ночной, скрывают тучи лик святой…»
– Воистину Господь всегда с нами, – поддакнула Дамьен.
– «С праведником чище станешь…» – продолжала вспоминать я.
– А как там дальше? – спросила няня.
– «С грешным – душу запятнаешь».
– Бог везде: и во мраке, и в черных тучах, – заключила Дамьен.
– Неужели и буря – тоже Он? – спросила я.
– Конечно, – заверила она меня.
– Но зачем Бог ее на нас наслал? Чтобы наказать?
– Чтобы научить смирению.
– Слушайте, – вмешался Огюст.
Мы навострили уши, но ничего не различили.
– Тишина, – сказала Дамьен.
– Вот именно, – подтвердил Огюст. – Ветер слабеет.
Он взял топор и пробил ледяную корку, закрывшую вход в нашу пещеру, а потом проделал в ней брешь с неровными, рваными краями. Я увидела пепельно-серое небо. Огюст расширил дыру и вылез наружу. Я последовала его примеру. Весь наш остров завалило снегом: он устлал плотным одеялом и крутые скалы, и высокие заросли травы. Лишь кое-где – там, где ветер успел немного разметать сугробы, – торчали отдельные тоненькие травинки.
Мы думали, что нам хватит припасов до весны, вот только и предположить не могли, что зима в этих краях такая долгая, темная и холодная. Соленое мясо быстро закончилось, и мы перешли на сушеную треску. Ели мы теперь значительно меньше, чем летом, а спали куда дольше, как и прочие живые создания. Ночи стали такими долгими, что казалось, будто весь мир погрузился в сон.
Белым было все кругом: и земля, и небо, и море. Оно в те холодные дни тоже покрылось ледяной коркой. Теперь водный простор уже не отделял наш остров от материка.
И до чего странно было осознавать, что можно вот так просто взять и уйти с него по льду, вместо которого когда‐то бушевал океан. Ведь делают же так животные! Вот только по ту сторону моря нас ждали такие же необжитые, дикие места, а мы до того обессилели, что просто не унесли бы с собой все наши вещи.
Я целыми днями спала, и мне снилось, что мой малыш растет, округляется и наливается соками, будто дыня на грядке. Он расцветал внутри меня, а я чахла и увядала.
Меня разбудила боль – такая резкая, что я села на постели. Кровотечения не было, но все тело ломило, а ребенок яростно пинался. Я свернулась калачиком в темноте. Уснуть больше не получилось.
– Вот, подкрепись, – сказала мне чуть погодя Дамьен, подавая воду и соленую рыбу. Я охотно приступила к завтраку, хоть мы и ели одно и то же день ото дня. А вот у Огюста совсем пропал аппетит.
Его донимали боль и слабость. Когда я стала ощупывать Огюсту живот, он застонал, а после того, как мы дали ему поесть, его стошнило. От нескольких глотков воды Огюста тоже вырвало. И даже когда желудок совсем опустел, рвотные позывы не утихли, а изо рта хлынула черная желчь.
– Это из-за рыбы, – заключила Дамьен. – Ему от еды так плохо.
Но никакой другой пищи у нас не было.
Нужно было подкрепиться, но мой любимый не мог. Нужно было сесть и взбодриться, но ему едва удавалось приподнять голову.
– Еда ни при чем, – едва слышно возражал Огюст, трогая свой живот. – Просто мне очень больно.
Дамьен завернула нагретый камень в ткань и приложила к его животу, но облегчения не наступило. На следующий день Огюсту стало хуже. Живот у него сильно вздулся, а больное место стало твердым.
Лицо раскраснелось от жара, глаза будто остекленели, а губы пересохли и растрескались. Тут могло бы помочь кровопускание, но у
