Изола - Аллегра Гудман

Она закрыла Огюсту глаза и завернула его в простыню, на которой он лежал все эти дни, а я сидела рядом, как громом пораженная, и твердила: нет, нет, не может быть! Еще неделю назад мой любимый был крепок и здоров. И часа не прошло с нашего последнего разговора. А теперь он лежит без движения, белый как полотно. Как же так? Он ведь совсем недавно шептал мне на ухо нежные слова и целовал меня в губы. И гладил мне запястья под тканью рукавов.

Это было мое первое близкое знакомство со смертью. Я сочувствовала храбрецу Николя Монфору, но со стороны. Мои родители умерли, но я этого не помнила. И потому не понимала, чего от меня хочет Дамьен.

– Нужно вынести тело, – сказала она.

Я тупо уставилась на нее.

– Его надо похоронить, – пояснила няня. Но когда она вышла на улицу, оказалось, что земля так промерзла, что лопатой ее не раскопать, даже при всем усердии. – Пока что придется просто засыпать его снегом, другого выхода нет, – вздохнула няня, вернувшись.

Тех, кто погибнет на этой земле, никто и не вспомнит, сокрушался Огюст. Ведь здешняя земля не освящена.

– У него должна быть могила, – твердо сказала я.

– Увы, мы не сможем ее устроить, – покачала головой Дамьен.

А я поспешила на улицу. В лицо дул пронзительный ветер, но я нашла дорогу вслепую. Отсчитав нужное число шагов, я опустилась на корточки и стала раскапывать один из сугробов.

– Что ты делаешь? – крикнула няня.

Я не ответила, только продолжила рыть руками снег, пока не нащупала камни, лежавшие на сундуке.

Я расчистила крышку лопатой и открыла сундук. Когда‐то в нем хранилось постельное белье, а теперь он пустовал.

– Мы похороним Огюста здесь, – заключила я.

Мы вынесли Огюста, завернутого в простыню, на улицу. Сундук оказался коротковат для него, но Дамьен слегка согнула тело, и в итоге мы смогли уместить покойника.

Я закрыла крышку, навалила сверху дерна и крупных камней, а из мелких выложила крест. На это ушло много сил и времени, да и снег сразу же засыпал мою работу. Тяжкий труд казался бессмысленным, а жизнь – разодранной в клочья.

Я побежала в пещеру, где спряталась под нашей периной.

Дамьен пыталась со мной поговорить, но я ее не слушала и не отзывалась, даже когда она звала меня по имени.

Когда няня легла рядом, я отвернулась и сжалась в комочек.

– Нет, нет! – шептала я сквозь всхлипы, хотя слез не было: их выжег невыносимый холод. Мне показалось, что я тоже заболела, заразилась от Огюста страшной хворью. Что мне отказывают и зрение, и слух, что я скоро умру, как и мой любимый. Но нет, я была здорова. И стоило мне закрыть глаза, как я сразу забылась глубоким сном – впервые за много дней.

Я спала так долго и крепко, что, когда наконец проснулась, решила, что мне просто привиделся страшный сон, и возблагодарила Господа.

Но потом в тусклом свете увидела, что мы с Дамьен одни в пещере. Няня сидела неподалеку от входа.

– Уже утро, – сказала я.

– Да, – подтвердила она.

Ее голос был пропитан печалью, а во взгляде читалось сочувствие, но я все равно сказала себе: нет, это был просто страшный сон. Я убедила себя, что Огюст просто ушел за хворостом и теперь протаптывает себе тропу. Мне даже почудилось, что я слышу, как поскрипывает снег у него под подошвами.

– Значит, он сегодня ушел пораньше, – продолжала я.

– Бедное дитя, – прошептала Дамьен.

– Ты разве не слышишь? – спросила я.

– Нет.

– А ты прислушайся.

Нет, мне не показалось. Через мгновение мы обе услышали какое‐то копошение, шуршание гравия, стук камешков друг о друга.

– Это животное! – догадалась Дамьен. – И оно роет землю.

Мы прокрались к самому входу в пещеру и осторожно выглянули наружу.

Сперва нам почудилось, будто сам снег пришел в движение или это просто причудливая игра света и тени, но, присмотревшись, мы поняли, что никакой это не снег и не тень, а медведь, белый-белый, только глаза и нос черные, а на морде – кровавые пятна. Мохнатый великан раскидал камни, раскопал толстый слой снега, пробил когтистыми лапами крышку сундука и с аппетитом накинулся на тело Огюста.

Медведь почувствовал, что мы за ним наблюдаем, и повернулся к нашей пещере. Оказалось, что грудь у него тоже перепачкана кровью. Дамьен испуганно всхлипнула, и я оттолкнула ее назад.

Мне это не приснилось. И медведь, и кровь – всё взаправду.

Ярость вспыхнула во мне, прогнав остатки сна. Я задрожала от злости, точно от холодного ветра. Мой возлюбленный умер, и уже невозможно было делать вид, что это не так. Огюста никак не вернешь, думала я. Быть с ним я уже не смогу, остается одно: самой стать им.

Я схватила плащ Огюста и набросила себе на плечи. Влезла в его истоптанные башмаки, покрытые вмятинами. Схватила ружье.

Подпалила огнивом фитилек, хоть это и было опасно делать в пещере.

Дамьен возражала, заклинала меня остановиться, но мне было все равно.

– Да ты ведь даже ни разу не стреляла, – напомнила она.

Но я только оттолкнула ее, дунула в ствол, засыпала туда порох и примяла его шомполом.

– Остановись, – умоляла няня. – Ты же сама убьешься!

– Отойди, – приказала я, опустилась на колено у самого входа в нашу пещеру и прицелилась.

Медведь двигался в мою сторону – проворно, но бесшумно. Расстояние, которое я преодолела бы за десять шагов, он прошел всего за два.

Он был огромен, только ненависть моя была еще больше. Медведь казался мне воплощением самой смерти – ненасытной, кровожадной, готовой сцапать любого, кто только встретится ей на пути. Видел ли он, как я опускаюсь на колено, или заметил лишь дуло, торчащее из пещеры? Мне хотелось внушить зверю страх. Хотелось, чтобы в нем проснулся смертельный ужас, но, когда я нажала на курок, медведь глядел на меня с любопытством.

Грянул выстрел. Меня откинуло назад, но я смогла устоять на ногах.

Когда дым немного рассеялся, я увидела черную медвежью пасть и острые клыки, но, оглушенная выстрелом, не сумела уловить ни звука.

Пока я пыталась выровнять дыхание, медведь, раненный в плечо, завалился набок, но потом смог подняться, встал на задние лапы и заслонил собою весь мир. Все мои мысли тут же остановили свой бег. Я видела перед собой зверя, и только зверя.

Он прыгнул на меня.

Я отпрянула, точно лучник от края башни.

Медведь стал