class="p1">Колокола на Сантьяго пробили шесть, стемнело, задул крепкий ветер, редкие хлопья предвещали еще одну студеную, снежную ночь.
Алонсо вернулся домой и вдохнул густой приторный аромат. Желая поскорее отведать свой любимый горячий шоколад, а заодно и оладьи, которыми Теодора потчевала его после школы, он поспешил на кухню, но в прихожей услышал голоса, доносившиеся из гостиной, где Маргарита обычно устраивала вечерние посиделки, и в замешательстве остановился.
Увидев открытую дверь, юноша нахмурился. Чтобы добраться до кухни, нужно было пройти мимо гостиной. Обнаружив сына, мать непременно заставила бы его поздороваться со своими приятельницами, что нисколько его не вдохновляло. Эти унылые дамы вечно квохтали одно и то же: «Какой ты высокий!», «Что за великолепные кудри!» или «До чего прекрасны твои изумрудные глаза, дитя!» На этом перечень восторженных возгласов, исходивших от этих бездельниц, заканчивался. Некоторые порой даже осмеливались щипнуть его за ланиту, а Маргарита велела ему терпеть фамильярное обхождение, ибо вежливость, по ее мнению, требовала жертв.
Соблюдая крайнюю осторожность, он прижался щекой к дверному косяку, заглянул внутрь и посмотрел, как расселись дамы. Путь был открыт только в том случае, если ни одна из них не сидела лицом к двери.
Размышляя о том, как бы остаться невидимым, он не замечал подкравшегося сзади Фернандо, пока тот не зашипел:
– В прошлый раз мы не договорили.
От неожиданности Алонсо чуть не подпрыгнул. Уж лучше квохтанье материнских подруг, чем очередная стычка с этим негодяем. Он повернулся и вызывающе уставился на противника:
– Вас наверняка ожидает куча дел. Ступайте и займитесь ими, а меня оставьте в покое.
– Мое единственное дело – смыть нанесенную вами обиду, – злобно буркнул Фернандо.
– Нет ничего обидного в том, чтобы вступиться за слепого, который не может защитить себя. Жаль, что вас не арестовали. Сидели бы сейчас в тюрьме, а я жил бы спокойно, не видя вас ежедневно. Сделайте одолжение, забудьте обо мне раз и навсегда!
– Вы всерьез полагаете, что я окажу вам такую милость?
– Вы всерьез полагаете, что я стану драться напротив помоста, где мать принимает гостей?
Увы, Фернандо знал, как втянуть Алонсо в драку под носом у Маргариты, как, впрочем, и в любом другом месте.
– О-о-о! – сладострастно вздохнул он. – Ваша мать – роскошная женщина! Вчера я подсматривал за тем, как она кормит Диего грудью. Какие груши, дружище! Везет сопляку: он пробует их на вкус!
Уловка немедленно возымела действие.
– Чертов горбун! – пробормотал Алонсо. – Немедленно заберите ваши грубые слова назад, или я вырву вам язык, клянусь небесами!
– Я обидел бедного воображалу? Значит, мы квиты. Пора свести счеты.
Вспыхнув, Алонсо нанес ему удар в живот, Фернандо в ответ двинул его ногой. Через несколько секунд оба покатились по прихожей.
Их яростные вопли подняли на ноги весь дом. Маргарита выскочила из гостиной, за ней высыпали дамы; из кухни прибежала Теодора; наконец, в дверях появился Биейто вместе с водоносом, который как раз в это время наполнял кувшины.
– Алонсо! – вскричала Маргарита. – Прекрати сейчас же!
– Что ты творишь, паршивец! – воскликнула Теодора, хватая племянника за ухо. – Возомнил себя быком на корриде? Ты в приличном доме, нечисть хвостатая.
Оттолкнув служанку, Фернандо так крепко приложил Алонсо, что тот отлетел и врезался в стену; висевшее на ней бронзовое распятие сорвалось с гвоздя и упало на пол. Однако никто этого не заметил, поскольку в следующее мгновение Алонсо набросился на противника, чтобы с ним поквитаться.
Маргарита попыталась схватить его за ропилью, но та осталась у нее в руках: Алонсо вырвался и скинул ее, чтобы напасть на Фернандо.
– Прекрати, Алонсо! – завопила Маргарита, поймала его за руку и попыталась оттащить. – Честное слово, такого я от тебя не ожидала.
– Он то и дело задирает меня, матушка, – прохрипел юноша, вытирая кровь из носа.
– И ты решил отомстить ему?
– Я пытаюсь его не замечать, но…
– Никаких «но»! Я не узнаю своего сына в этом озверевшем вандале! А ты, Фернандо, зашел слишком далеко. Я не позволю тебе превращать мой дом в таверну. Отныне я лишаю тебя права покидать кухню. Держись подальше от остальных покоев и, главное, от Алонсо. Понятно?
– Да, донья Маргарита. Но предупреждаю вашу милость, что, если этот сеньорито снова попадется мне под руку, ему несдобровать. Посоветуйте ему сдерживать свое дурное настроение. А то он обрушивает его на меня, и мое терпение уже на исходе.
– Матушка, он врет!
– Молчи, Алонсо! – отрезала Маргарита. – Фернандо, не смей учить меня, как я должна воспитывать своего сына! Заруби себе на носу: если только сунешься, тебе придется иметь дело со мной! Не смей дерзить, или я обещаю, что, если ты преуспеешь в этом стремлении, ты пожале…
Споткнувшись об упавшее распятие, она мигом прекратила свою отповедь. Ей, ревностной католичке, было настолько невыносимо видеть распростертый на полу священный предмет, что, несмотря на гнев, она чуть сама не рухнула рядом и не разрыдалась.
В довершение всех бед, драка произошла на глазах у гостей, и к обуревавшим ее чувствам добавился жгучий стыд, заглушивший привычную рассудительность: выйдя из оцепенения, она бросилась подбирать распятие, но из-за спешки споткнулась и, пытаясь не рухнуть лицом вниз, шагнула вперед, да так неудачно, что нога ее приземлилась в аккурат поверх святого креста. Ужаснувшись при мысли о таком богохульстве, Маргарита снова бросилась за распятием, но на этот раз потеряла равновесие и, силясь его вернуть, снова наступила на крест. Этим дело не кончилось: вместо того чтобы поднять распятие, она поддела его ногой. Сорвавшись с места, оно понеслось вперед, скрежеща о каменный пол, пока не врезалось в противоположную стену.
Голоса стихли, в помещении повисло напряженное, враждебное молчание.
Водонос, гостьи, Теодора и Биейто онемели, увидев, как оскорбительно попирают Божий символ, к тому же не один раз; Фернандо зловеще опустил веки; бледная как смерть Маргарита затрепетала, а Алонсо, больше обеспокоенный состоянием матери, нежели поруганием распятия, ринулся к ней, страшась, что она упадет, лишившись сознания.
Опасаясь, не стал ли он свидетелем вопиющего проявления ереси, водонос пробормотал, что с оплатой можно повременить, и бросился наутек. Остальные молча переводили взгляд с поругательницы креста на поруганный крест.
Оттолкнув руки Алонсо, который силился ее поддержать, Маргарита подошла к кресту, взяла его в руки, как новорожденного младенца, и принялась покрывать горячими поцелуями, которые, к сожалению, лишь усугубили подозрения, затем протерла сукном, погладила, снова поцеловала и повесила обратно на стену.
– Простите мою ужасающую неловкость и, прежде всего, прискорбное поведение сына и слуги, – сказала она товаркам в отчаянной попытке оправдаться. – Первое – плод моего смятения,
