ответственные за доставку документов; они сидели в роскошных экипажах, демонстрируя судейскую гарначу, иначе говоря, мантию, а заодно и пренебрежение к обсуждаемым темам, поскольку утоляли жажду из первоисточников и не нуждались в домыслах и догадках.
Как и на ступенях Сан-Фелипе, в окрестностях Дворцовых плит изобиловали конторы, лавки и прочие заведения. Однако выглядели они по-другому. Основных различий было три.
На ступенях Сан-Фелипе заведения занимали свободную часть площадки, где стоял монастырь, а их владельцев именовали «конторщиками Сан-Фелипе». Заведения же на плитах помещались в тянувшейся вдоль Алькасара крытой галерее, где располагались конторы чиновников, в просторечии называемых просто «конторщиками» без указания места.
Стоя ниже остальных завсегдатаев тамошней говорильни, конторщики были необходимы для ее правильного функционирования: они распространяли новые сплетни и давали второе дыхание уже существующим, выбалтывая, утаивая или искажая сведения, извлеченные из документов, что попадали в их руки.
Устав от многочасового сидения в тесных каморках и тусклых свечных огоньков, утомлявших глаза и ослаблявших зрение, они время от времени выходили на улицу глотнуть свежего воздуха. Однако в них вовсе не чувствовалось горечи, свойственной тому, кто пишет, да не подписывает: наоборот, их лица выражали презрение к тому, кто подписывает, но не пишет. И действительно, им было чем гордиться: стоило им покинуть свою пещеру, как их окружал рой льстецов, надеявшихся, что они развяжут язык, и они оказывали эту милость, хорошенько поиграв на чужом любопытстве и вволю насладившись славой.
Время от времени их торжество омрачалось приходом почтальона, показывавшего, кто истинный хозяин положения: он скакал галопом, затем приосанивался и пускал коня рысью, надменно поглядывая на толпу, стараясь поднять побольше пыли и напуская на себя многозначительность, свойственную хранителям тайны святого Грааля.
Собравшиеся мигом забывали о конторщиках и неслись к почтальону, желая узнать, что́ говорится в доставленном им послании. И – верх нелепости – сам конторщик иной раз покидал своих приверженцев и бросался навстречу всаднику, рассчитывая перехватить горячую новость и попасть под шквал благодарностей.
Пока конторщики и почтальоны оспаривали друг у друга благоуханный мед свежих сплетен, торговцы его разносили. Продавцы алохи[37], шоколада, белого лакомства, водоносы, кондитеры и хлебопеки расставляли свои прилавки по соседству с говорильней, пытаясь извлечь максимум выгоды из любопытства досужих господ. Среди них встречались и продавцы книг, страдавшие от жесткой конкуренции на ступенях Сан-Фелипе, и бесчисленные художники, которые спешили предложить свои творения тем, кто ценил произведения искусства, желал их приобрести и, главное, мог себе это позволить.
Энрике появился на Дворцовых плитах в десять часов утра. Как и накануне, он выбрал одежду, соответствующую месту: модную и дорогую, но без излишеств, привлекающих внимание. От прежнего облика осталась только надвинутая на лоб и скрывавшая его светлые волосы шляпа, широкие поля которой загораживали лицо так, что узнать Энрике было невозможно.
Темой дня был королевский приказ о финансировании испанских военных кампаний за счет доли золота и серебра, два месяца назад доставленных севильскими купцами из Индий. Возмущенные севильцы обратились к Совету Индий, прося его о заступничестве и пригрозив восстанием в том случае, если монарх будет упорствовать. Энрике присоединился к толпе, в центре которой конторщик объявлял новости:
– В курятнике переполох, господа. Только что пришло письмо с Севильской биржи с сообщением от графа де Саласара.
– Должно быть, в нем говорится об отмене несправедливого указа, – предположил преуспевающий торговец тканями. – Граф де Саласар возглавляет Финансовый совет, и я полагаю, что он порядочный человек. Он, безусловно, предотвратит этот дерзкий грабеж.
– Напротив, он его поддержал, – возразил конторщик. – Восьмая часть золота и серебра будет конфискована. Около миллиона дукатов поступят в монаршую казну и будут израсходованы на войско.
– Миллион дукатов? – изумленно пробормотал торговец тканями. – Это попахивает шельмовством. Герцог де Уседа делает вид, что снабжает деньгами армию, а сам думает лишь о том, чтобы достроить свой дворец. Самонадеянный кровосос! Что у него на уме? Неужто он вообразил, что высокий пост дает право отнимать у нас плоды нашего труда? Из каждых заработанных мной пяти монет этот лицемер требует три и вкладывает их в свою проклятую домину. Пусть она рухнет ему на голову!
– По-моему, тут виноват не Уседа, а Фернандо Каррильо, – предположил какой-то адвокат. – Он возглавляет Совет Индий, который решает все вопросы, касающиеся заморских территорий, и покушение на севильское золото в первую очередь служит его интересам.
– Вы заблуждаетесь, лиценциат, – возразил конторщик. – Не стоит обвинять Каррильо в злонамеренности: как-никак, это он посоветовал королю пойти на попятную. Но все бесполезно, Филипп стоит на своем.
– Ему стоит немного обуздать свою жадность, – возразил один из прокуроров. – Безрассудное попрание закона марает его репутацию и будоражит народ. От монарха ожидают благородных поступков. Он – господин всех господ и обязан вести себя как таковой.
– При деньгах Панфил всем мил, без денег никому не мил, – проговорил богатый латифундист. – Если в королевских сундуках показалось дно, его величество чихать хотел на народный гнев.
– Такое злоупотребление подвигнет севильцев на бунт! – пророчески воскликнул Энрике.
– Вряд ли. Проглотят окунька вместе с косточками, – возразил докладчик. – Бог распределил блага и вознесся на небеса. Здесь, в нашей юдоли, распоряжается король, он и получит все, что захочет. Сегодня он пожелал прибрать к рукам севильское золото, а завтра, возможно, наложит лапу на мадридские денежки. По правде сказать, он ежедневно урывает свой кусок, да испепелит его молния!
– Давайте доверять Короне, – возразил адвокат. – Наши войска получат заморские деньги и с новыми силами бросятся на борьбу с ересью.
– Жаль, что насаждение католического учения в далеких краях требует таких больших средств, и при этом никто не заботится о чистоте веры у себя дома, – заметил Энрике, воспользовавшись моментом. – Похоже, в наших краях о ней вовсе позабыли.
– Вы имеете в виду Мадрид, кабальеро? – удивленно спросил торговец тканями.
– Конечно же Мадрид.
– В таком случае я вас не понимаю. Я много путешествую, и мало где христианский дух силен так, как при дворе.
– Не всяк, кто поет, соловьем слывет, – возразил Энрике. – У Сан-Фелипе ходят слухи, что кое-кто скрывает под благочестием поклонение Моисею.
– Не могли бы вы уточнить? – переспросил докладчик.
– Осторожность требует от меня уклончивости. Дело касается уважаемого ученого мужа, и я считаю неуместным распространять эти сплетни без предварительной проверки.
– А я считаю неуместным, когда кто-нибудь возбуждает у слушателей любопытство, а затем оставляет их с носом, – возразил землевладелец.
– Тем более когда сплетня касается ученого мужа, – добавил адвокат. – Если среди нашего брата затесался иудей, мы заслуживаем знать его имя.
– Хорошо, – согласился Энрике, делая вид, что пошел на уступку. – Но учтите, для меня это сделка
