Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 78
Я промолчал.
– Но потом передумал. Пока мы едины, последовательны и тоталитарны, я еще могу что-то выторговать и выжать из нашей ситуации, – он сказал именно «тоталитарны», а не «толерантны».
– Послушайте, – сказал я эмиру, – в своей книге я тоже поставил героев в такие обстоятельства, из которых им трудно выбраться. Но если Вы даруете мне свободу, обещаю, что я начну писать другую книгу.
– Какую другую? – вопросительно вскинул бровь эмир и мэр.
«Как я могу тебе верить? – читалось в его стальных серых глазах. – Мне проще залить твое горло бетоном, а руки свинцом».
– Если я тебя отпущу сегодня, если дам полную свободу слова, то это воспримется как моя слабость, – наконец сказал эмир и мэр, – на меня тут же набросятся крысиная оппозиция и стервятники и сожрут с потрохами. Но я обещаю тебя отпустить через несколько дней, если ты только пообещаешь мне написать другую, хорошую книгу.
Делая нажим на слово «другую», эмир и мэр, видимо, подразумевал книги об эволюции, а не революции.
– И не надо больше писать для Ширхана. Он думает, что если займет мое место, то сможет управлять лучше меня. Наивный… Не пройдет и года, как его порвут на куски его же дружки-подельники. А может, вмешаются и прочие обстоятельства, – многозначительно закончил эмир.
– Хорошо, я не буду больше писать эту хрень, – пошел я на попятную. – Раз мне обещана свобода, сегодня же я отпущу своих героев на все четыре стороны. И пусть делают что хотят.
– Вот и правильно! – кивнул эмир.
– А сам засяду за великий роман! – продолжил я вдохновенно. – И обещаю, что это будет великая книга.
Я обещал, а сам чувствовал, как дрожит мой голос фальшивой ноткою. И эта фальшь шла из глубины души и живота. Потому что нельзя по заказу или обещанию написать великую книгу. Потому что нельзя вообще написать хорошую книгу, совершая сделку с совестью.
Я ведь, начиная и эту книгу, думал, что она будет великой. Однако я начал ее, заключив сделку. Я начал писать ее ради пайки, которую мне бросил Ширхан. Я начал писать ее из-за страха и прочей баланды.
А за подобное малодушие рано или поздно приходится расплачиваться талантом. И поэтому эта книга получилась чудовищно плохой! А значит, следующая получится еще хуже, потому что одна сделка порождает следующую сделку.
А все остальное мечты, мечты…
И мечтая сам, я продолжал убеждать себя и эмира.
– Обещаю, – говорил я, – я начну писать совсем другую книгу, настоящую книгу о человеке. О таком великом и одиноком человеке, как Вы. Каждый из нас по-настоящему одинок и велик – для бога и себя. А если Вы мне дадите для ее написания небольшую дачку в горах, над долиной с ручьем, где могла бы раскинуться кашеварская силиконовая долина, то думаю, книга пойдет еще лучше.
– Вы хотите о чем-то еще попросить меня? – посмотрел эмир пристально на меня.
– Нет. Разве что, когда я напишу книгу, издать ее тиражом побольше.
– Хорошо, я услышал тебя, – сказал эмир, вновь повернувшись к окну, за которым раскинулись холмы предгорий. Казалось, он выбирал для меня дачу, чтобы это место было под его бдительным оком, – пожалуй, я тебе дам еще один шанс. Но ты должен писать настоящую книгу, о постепенном развитии.
– Даю слово! – быть убитым не входило в мои литературные планы.
– Посмотрим, как ты его сдержишь, – улыбнулся эмир, – я тоже, когда шел на выборы в первый раз, раздавал обещания. Я хотел сделать лучше всем. О, если бы ты знал, как тяжело руководить этой бедной страной. Ты говоришь: бороться с коррупцией. Но если я начну с ней бороться, то разрушу вассальную систему, столкнусь с противоборством кланов и групп. А это приведет к попыткам развала страны. Как с этим бороться? Завинчивать гайки? Лишать людей свободы?
Как, борясь с коррупцией, одновременно давать свободу людям. Ибо я убедился, чем больше ты добра делаешь народу и даешь ему свободы, тем больше зависти и обид. И, наоборот, чем больше я угнетаю, репрессирую, караю и правлю твердой рукой, тем больше мне почтения и уважения, тем больше всенародная любовь.
Правду говорят, не делай никому добра.
– Да черт с ней, с оппозицией, – не на шутку завелся эмир, пускаясь в бесконечный монолог. – Пусть люди скажут спасибо, что я еще десять лет держал в ежовых рукавицах страну на плаву после того, как ее выкинули за борт, как щенка, три раскачавших лодку славянских брата.
Ты, должно быть, не знаешь, что в советскую эпоху Кашевар жил во многом благодаря субсидиям из центра и из других частей СССР. Ежегодные трансферты в виде инвестиций и субсидий соответствовали половине национального дохода.
Ты, должно быть, уже не помнишь, что при советском разделении труда Кашевару отводилась роль поставщика сельскохозяйственной продукции и строительных материалов. Но сейчас наши фрукты ввозить невыгодно. А единственный мощный цементный завод прибран к рукам южным кланом, кирпичный завод с устаревшим оборудованием достался западному клану. Хлопчатобумажную фабрику отхватил все тот же южный клан, а шерстяной текстильный комбинат – северный. Страна трещит по швам.
После получения независимости бюджет Кашевара вынужденно постоянно нарушался, республика погрязла во внешних и внутренних долгах. Ты, должно быть, не в курсе, но дело дошло до того, что в конце прошлого года государственный долг составил три миллиарда долларов, и американский посол предположил, что страна стоит на пороге присоединения к программе Всемирного банка и Международного валютного фонда «Бедные страны, отягощенные долгами».
– Я и так кручусь, как могу, выворачивая свои конечности, как флюгер, под ветер, – вывернув, показал мне обветренные ладони эмир. – А недавно съездил на курорт в Альпы и договорился с австрийцами о строительстве завода керамической плитки и черепицы. Затем посетил Давосский форум. И был приглашен на Канары, на встречу лидеров-демократов. Я слыву среди западных держав гуманистом и самым демократичным азиатским лидером, и за это меня дружески похлопывают по плечу и подбадривают.
Ради чести быть приглашенным на Давос и Канары, – горько ухмыльнулся эмир, – я вынужден был встать на горные лыжи и научиться яхтингу. Я, рискуя жизнью, бросался с горы под откос, я ради страны переношу сумасшедшие морские качки.
Чего только не сделаешь ради любимого Кашевара и своего народа! – горько вздохнул эмир. – На какие только жертвы не пойдешь. И яхту купишь, и домик-гостиницу в Альпах построишь. Самое ужасное, что никто не оценит и не поймет моего героизма. Не скажет спасибо. А при случае еще и воткнут нож в спину и растопчут, и захохочут, и поглумятся над трупом.
Ладно, что я, собственно говоря, жалуюсь и тебе все это рассказываю, – выдохнул эмир, давая понять, что наговорился, – тебе нужно делать свое дело, а мне свое. Желаю тебе удачи и исполнения взятых обязательств.
После встречи с эмиром, после розданных взаимных обещаний и гарантий охранники-бакланы повели меня назад к бронированному авто. По пути я вспоминал растерянное бледное лицо эмира, ибо в кризисный момент, когда ситуация начала выходить из-под контроля и нужно взвалить всю ответственность на себя, – он был растерян и проявлял малодушие. Он не был готов пожертвовать собой, потому что не обладал настоящими лидерскими качествами.
Выйдя на крыльцо, я не удержался и обернулся, и кинул взор на балкон – в бронированные окна кабинета эмира и мэра. В окне я увидел тусклую тень щуплой фигуры и подумал, что эмир и мэр – словно летучая мышь, словно вынужденный прятаться от света божьего несчастный одинокий зверь, который никому уже не верит.
И прислушиваясь к собственному звериному чутью, эмир и мэр вновь и вновь подходит к кресту оконной рамы, чтобы взглянуть на муравейник Кашевара с самой высокой точки города и уловить направление ветра.
Ибо он хорошо запомнил тот день, когда стал полноправным хозяином этой резиденции и впервые в сопровождении лидеров кланов – нынешние члены кабинета министров – подъехал к величественно раскинувшему два крыла флигелей дворцу. Он помнил, с каким леденящим сердце ужасом поднимался по холодной, покрытой роговицей гранита лестнице. И с каким трудом, словно не обитые медью створы, а сцепленный клюв белоплечего орлана, разжал массивные двери. А дальше алая и теплая, как язык, ковровая дорожка, по которой он проследовал в самое сердце дворца – обитый красным сафьяном тронный зал, и далее через желудок зала приемов и бесчисленные кишечные лабиринты-коридоры – к закрытой для посторонних внутренней части дворца.
Только в личных, не помпезных и уютных, покоях резиденции он расслабился и легко, словно веко, распахнув дверь, вышел, наконец, на одну из трех террас дворца. Должно быть, к тому моменту он уже был проглочен и переварен этим величественным зданием власти, слился с ним в единое целое, и потому, выйдя на балкон в первый раз, он вдруг как на ладони увидел, что этот его родной город с кишащими в нем рыночными торговцами из кишлаков, с кучами отходов, с запахом тронутых гнильцой абрикосов и персиков городских базаров давно уже труп. Труп с неестественно откинутыми в сторону конечностями спальных районов и распухшим от нарыва чревом центра. Труп с кровеносными сосудами улиц и дорог, забитыми тромбами и бляшками. Ни дать ни взять, этот город проглотил плоть дикой природы и, не сумев переварить, заболел трихинеллезом.
Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 78
