Испытания затянулись, так как было произведено несколько попыток с применением разных препятствий для распространения звука, в качестве которых выступали ставни и окно в комнате покойного доктора, а иногда и вовсе без них. Так несколько криков было исторгнуто при открытых ставнях и поднятом окне. В таких случаях преподобному удавалось рассмотреть в глубине комнаты «крикунов», полицейских местного участка, кричащих поодиночке, а иногда группами. У единственного светящегося окна на первом этаже гостиницы стояли вдвоем мистер Сэйлз и человек, в котором его преподобие узнал инспектора Лестрейда, посещавшего недавно, что называется, без лишнего шума Летерхэд (в этом месте я чертыхнулся). Судя по тому, с каким видом мистер Сэйлз то отрицательно крутил головой, то наоборот охотно кивал ею, именно он и выступал оценщиком доносящихся звуков. Нам удалось перехватить инспектора на его обратном пути в Лондон, однако он отказался давать какие-либо комментарии, сославшись на позднее время и необоримую сонливость. Что бы ни заявляли в будущем представители Скотленд-Ярда насчет распространения слухов и прочего, мы вынуждены заранее предупредить, что такое игнорирование нашей роли в информировании общества не оставляет нам выбора, кроме как излагать собственные версии случившегося».
– Ну и как?
– Быстро работают, – все что оставалось сказать мне.
– Они действительно видели вас там? Газетчики.
– Ума не приложу, как они туда попали.
– По-видимому, их вызвал его преподобие, будь он неладен. Господи, прости меня!
– С дерева?
– Ну, не знаю! – слегка вспылил шеф. – Это вы должны объяснять, а не я. Возможно, ваши вопли долетели и до их ушей. Много сбежалось народу?
– С учетом времени суток больше, чем я ожидал.
– А вы рассчитывали, что все пройдет в камерной обстановке?
Я промолчал.
– Приятно быть героем репортажа? – поинтересовался Бартнелл вежливо, но без поддержки, которую обычно оказывают попавшим в переплет.
– Вы же сами читали, я сделал все, что мог, – ответил я, подразумевая свой отказ от комментариев, раздосадовавший газетчиков.
– Ну а для меня-то вы, надеюсь, хотя бы сейчас сделаете исключение? Не очень удобно узнавать о действиях собственных подчиненных из газет.
– Откровенно говоря, я проверял столь нелепое на первый взгляд предположение, что постеснялся о нем говорить.
– О том, что крик мог быть услышан только при открытых ставнях?
– И поднятом окне.
– Ну, как теперь ясно, не такое уж оно и нелепое. Это точно? Ваш Сэйлз охотно кивал именно при таком раскладе?
– Он утверждает это достаточно уверенно.
– Хорошо. Допустим, окно и в самом деле были открыто. Что дальше?
– В апреле еще вовсю топят, тем более ночью. А в том году апрель был особенно холодным.
– Откуда вы знаете?
– Это многие отмечают, я специально сверялся. Тот же Сэйлз точно помнит, что его собственное окно в ту ночь было закрыто.
– Зачем Ройлотт открыл не только ставни, но и вдобавок окно?
– Он или кто-то другой. Мы добились нужного результата только тогда, когда орали трое человек.
– Ройлотт мог вопить за троих? – позволил себе осторожное допущение суперинтендант. – Говорят, это был крупный мужчина.
– Трое, включая констебля Стоунза, – уточнил я.
– Акцент на этом имени что-то означает?
– Только то, что это тоже весьма крупный мужчина. Охотничий рожок – детская свистулька по сравнению с его глоткой.
– Но это же абсурд, – суперинтендант. – По-вашему, вместе с Ройлоттом кричал еще кто-то? Зачем?
– Может, не вместе, а вместо?
– Тем более непонятно. И кто же они – Холмс, доктор Уотсон и кто-то третий? Мисс Стоунер сгодится в качестве вашего Стоунза? А главное, почему?
– От ужаса. Может, они закричали все вместе, когда вошли к нему увидели его мертвым?
– А он, значит, умер тихо? При открытом окне? Околел от холода во сне, так что ли?
– Я это к тому, что, если он не кричал, они могли обнаружить его не обязательно сразу после смерти.
– Резонно. Получается, время смерти неизвестно, поскольку крик с нею не связан? Очень интересно.
Но как преподобный ухитрился рассмотреть и вас с Сэйлзом в «Короне», и ваших людей в Сток-Моране? У него что же, птичье зрение?
– И такая же шея, – добавил я не без досады, вынужденный признать, что с непростой задачей смотреть одновременно в обе стороны преподобный справился превосходно.
– А как отнесся к этой вашей затее Паппетс?
– Этот тип ужасно тщеславен, так что здесь нам повезло.
– Только не скажите, что он был счастлив участвовать.
Ему лестно оказывать содействие следствию, тем более, что затея была в его духе.
– То есть он присутствовал там?
– Да, крутился возле нас.
– Подслушивал?
– Не мог же я его выгнать из собственного дома.
– Не разболтает?
– И без него есть кому разболтать.
– Преподобный Флинматрик? – нахмурился суперинтендант. – Видно, скучновато ему в удаленном домике. Кстати, я слышал, Паппетсу хватает проблем с местными жителями.
– Да, но он обещал все уладить.
– Вы не опасаетесь, что ваш опыт наведет кое-кого на мысль, что мы идем по его следу?
– Скажу честно, как по мне, лучше бы его преподобие оглох в своем домике еще тогда, четыре года назад.
Глава шестнадцатая, в которой доктор все еще предается воспоминаниям
Из дневника доктора Уотсона
Продолжение записи от 10 апреля 1892
Ближе к концу третьего дня у доктора, похоже, стало складываться ощущение, что и на сей раз я предпочту провести ночь в «Короне», а не возвращаться в Лондон. Поэтому он решил поведать мне нечто особенное.
– Ладно, забудьте о том, что я вам рассказывал. Это все пустяки по сравнению с тем, что вы сейчас услышите. Слуховые галлюцинации в виде свиста. К как вам такое, а?!
– Вот это уже серьезно, – присвистнул я в ответ. – Вы про Джулию?
– Разумеется, – крякнул он не без ехидства. – Других чокнутых у меня для вас пока нет. Свист появляется каждой весною.
– Понятно. Весеннее обострение, – заключил я, вспомнив название предпоследней, кажется, главы справочника.
– А потом также внезапно исчезает.
– А сейчас свист есть?
– Да его никогда нет! – вспылил доктор. – Никто кроме нее его не слышит!
– Я имею в виду, в ее ушах свист сейчас есть? – терпеливо уточнил я вопрос. – Она жалуется на него?
– Пока нет.
– Но уже весна.
– Самое начало.
– И тем не менее…
– Я думаю, все дело в поздней весне. Я думаю, она вот-вот начнет жаловаться.
– Тогда чем я могу помочь сейчас?
– Как чем? – снова начал раздражаться Ройлотт. – Послушаете ее, понаблюдаете!
– Что послушаю? Прошлогодний свист?
– Зачем же. Ее послушаете, она вам все расскажет.
– Про что расскажет?
– Про свист, про что!
– Да поймите же! – тоже начал не выдерживать я. – Как я могу выдать свежий диагноз на основе несвежего свиста?
– Элементарно! – выпалил Ройлотт, предвосхитив появление ставшего в будущем знаменитым словечко Холмса. – Считайте, что она вам рассказывает про свежий, все одно ее рассказы одинаковы год от года! Все уши уже прожужжала нам этим свистом!
– Говорю вам как врач врачу: если новый, то есть свист этого года еще не наступил…
– Но скоро будет.
– …то мне просто нечего наблюдать!
– Вам в любом случае нечего наблюдать!
– То есть как? – Опешил я. – Зачем же я здесь, по-вашему?
– Затем, чтобы подтвердить то, чего нет на самом деле. А есть только в ее голове.
– Да с какой стати вы так уверены?!
– С такой, молодой человек, что я его не слышу!
– Тогда почему я должен лечить ее, а не вас?! – В громкости мой крик вполне сравнялся с голосом Ройлотта. – Может, это не у нее звуковая галлюцинация, а у вас – глуховая!
– Потому что это я обратился к вам лечить ее, а не она – лечить меня! Вот когда она обратится к вам, что у ее отчима… Где кстати ваш диплом, молодой человек, вы мне его показывали?
– А вы уже не помните?
– Кажется, нет.
– Так у вас и с памятью проблемы? – нахальство, к моему ужасу, начало доставлять мне необъяснимое удовольствие. – Если я сейчас свистну, вы уверены,
