же поры береги их хорошенько, ладно?» Он, конечно, шутил, но с этими словами отдал мне свои часы.
Инспектор Татибана и Киндаити с недоумением взирали на прекрасный профиль Тамаё. Какая связь между этими часами и событиями прошлой ночи? Однако мужчины не решились прервать ее. Они молча ждали, заметив, что, несмотря на всю мерзость нынешней ситуации, как только Тамаё заговорила о покойном Сахэе, ее брови, глаза и губы засвидетельствовали ее глубочайшую любовь к нему.
Все еще с мечтательным выражением на лице Тамаё продолжала свой странный рассказ.
— Я была в восторге. Всегда носила часы при себе, даже клала рядом с подушкой, когда ложилась спать. Тик-так, тик-так — слышать этот четкий, острый звук — это был такой восторг. Я берегла их. Но все-таки я была ребенком, и как-то умудрялась ломать их — то слишком сильно заведу пружину, то случайно намочу. И вот, когда такое случалось, чинил их Киё.
При упоминании этого имени волшебная сказка Тамаё из далеких времен начала приобретать реальные очертания. Слушатели удвоили внимание.
— Между Киё и мной всего три года разницы, но у него всегда были умелые руки, даже в детстве, и он любил возиться со всякими механизмами. У него это очень хорошо получалось — собрать радиоприемник или сделать электрический поезд. Так что починка моих часов для него была делом самым приятным. «Тамаё, ты снова сломала часы? Стыдись!» — возмущался он. Но видя, какой у меня грустный вид, говорил: «Ладно, починю. Завтра будут готовы; ради тебя займусь ими вечерком». И на другой день он клал часы мне в руку, совсем как новенькие, всегда улыбаясь и посмеиваясь: «Тамаё, тебе следует бережней обращаться со своими часами. В конце концов, ты ведь собираешься подарить их своему будущему мужу, да? Ты просто обязана заботиться о них, холить их и лелеять», — говорил он, ласково тыча указательным пальцем мне в щеку.
Тамаё рассказывала, и лицо ее слегка порозовело. И прекрасные глаза заблестели ярче, словно увлажнились.
Киндаити представил себе Киё в зловещей гуттаперчевой маске. В нынешнем его обезображенном лице не осталось ничего от прежнего, однако сами черты маски, точной копии его прежнего лица, при всей ее жуткости, были невероятно красивы. Его фото в «Биографии» тоже говорило о том, что Киё когда-то был необычайно привлекательным молодым человеком. Без сомнения, он унаследовал эту красоту от своего деда Сахэя, перед которым когда-то не смог устоять даже покойный дед Тамаё, Дайни Нономия.
Эпизод, о котором рассказала Тамаё, вероятно, имел место, когда она еще ходила в начальную школу, а Киё — в среднюю. Какие чувства зарождались в этой юной, похожей на куколок, паре? И какие планы, глядя на них, строил Сахэй?
Вдруг Киндаити вспомнил хризантемовых кукол Макаки. В пьесе кабуки «Сад хризантем» старый генерал Киити одаривает молодого самурая Усивака, который вошел в его дом переодевшись слугой, не только своим тайным трактатом о военной тактике, но и дочерью, принцессой Минадзуру. Макака сделал Киити похожим на Сахэя, в то время как юный герой Усивака напоминал Киё, а принцесса Минадзуру — Тамаё. Значило ли это, что Сахэй уже давно задумал поженить Киё и Тамаё и даровать им не тайную книгу о военной тактике, как в пьесе, но топор, цитру и хризантему — право унаследовать состояние Инугами?
Конечно, кукол сделал Макака, а не Сахэй, поэтому Киндаити не мог быть уверен, что они отражают желания Сахэя. Кроме того, Макака человек не вполне нормальный. Однако разве не может быть такого: природным чутьем, которым наделены подобные одиночки, чутьем, которое зачастую у них бывает острее, чем у обычных людей, Макака подсознательно угадал чувства Сахэя? Или, может быть, любя наивную прямоту Макаки, Сахэй тайком поделился с ним своими планами? Если это так, тогда Макака мог сделать этих кукол в качестве комментария к теперешней ситуации в клане Инугами. Оставим в стороне вопрос о возможных намерениях Сахэя. Ведь Макака, к примеру, мог и сам чувствовать, что Киё должен стать мужем Тамаё и что три семейные реликвии следует отдать им, и только им. Но Киё…
Но Киё уже не тот Киё, каким был. Того прекрасного лица уже нет.
Вспомнив ужасающе изуродованную, отвратительную массу плоти, которую он видел, Киндаити содрогнулся от ужаса и предался печали. Однако извилистое течение его мысли вскоре было прервано — Тамаё, надолго умолкнувшая, заговорила снова:
— Во время войны с моими часами что-то опять случилось, но того, кто всегда чинил их, уже не было дома. Его призвали в армию, и он воевал где-то в Юго-Восточной Азии.
Голос Тамаё немного дрогнул, но, быстро оправившись, она продолжила:
— Отдать часы в ремонт я считала просто невозможным. Хотя бы потому, например, что не раз слышала, будто, получив такие прекрасные часы, часовщик подменял механизм их на другой, худший. Но дело было еще в том, что мне казалось, я просто чувствовала, что единственный, кому можно доверить эти часы, — это Киё. Мне не хотелось отдавать их кому-то еще, хотя бы на короткое время. С тех пор часы так и шли неправильно. Но вот Киё наконец вернулся и… — Тамаё немного помедлила, но, как бы подстегнув себя, продолжила: — И кажется, вполне освоился. Несколько дней тому назад я отдала ему часы и попросила починить их.
Киндаити вдруг стало очень интересно. По своей привычке, разволновавшись, он начал яростно чесать голову. Он еще не понял, что хочет сказать Тамаё или какие мысли бродят у нее в голове. Тем не менее что-то его очень взволновало, и он продолжал чесать голову с бешеной страстностью.
— Н-ну и как, К-Киё п-починил вам часы?
Тамаё медленно покачала головой.
— Нет, он взял их в руку и некоторое время смотрел на них, потом сказал, что не уверен, что сможет починить их сейчас, и сделает это как-нибудь в другой раз. И вернул их мне.
Сказав это, Тамаё замолчала.
Татибана и Киндаити, ожидая продолжения, смотрели на Тамаё, затаив дыхание, но она отвернулась к озеру и словно воды в рот набрала.
Татибана в смущенье почесал мизинцем за ухом.
— Понятно. А какое отношение это имеет к событиям вчерашней ночи?
На этот вопрос Тамаё не ответила, но резко повернула разговор в другом направлении.
— Вы оба наверняка знаете, что случилось вчера вечером на этой вилле. Страшный скандал. Такэ и Томо привезли из святилища Насу отпечаток руки Киё и попытались воспользоваться им для — как бы это сказать… — Тамаё запнулась, — опознания — да, хотя слово неприятное — для опознания
