начинаю ворчать, но потом вспоминаю, что Лив тоже все снимала. Она бы хотела, чтобы съемка продолжалась, тем более что София здесь прибралась. Да, это все еще дыра, но по крайней мере посуда чистая. Настоящую камеру, камеру Лив, забрала полиция – для проверки. Они постоянно что-то проверяют, как будто всерьез пытаются раскрыть дело. Но судя по тому, что полицейские на… как его там… на чертовом чердаке говорили, что «все выглядит как самоубийство», больших надежд я не питаю. Зато у меня есть ружье и шляпа. У меня есть план. Нет, у меня есть задача.
– Надо было пронести веревку мимо полицистов, – говорю я Фипсу, пальцем очищая от пятен ствол. Старый добрый «Зауэр» должен блестеть, когда я буду разбивать им голову этого ублюдка. – Повесить бы его на его собственной веревке!
Фипс качает головой.
– Это не его веревка, Тео, а наша. С ее помощью мы проводили эксперимент для одного из выпусков подкаста.
Смотрю на него так долго, что дергается левое веко. Веревка просто так валялась на чердаке, потому что этот бездельник, Фипс, не удосужился прибраться?! Потом понимаю, что этот, как его там… Вагнер, точно – Вагнер, черт бы его побрал, – все равно убил бы Лив, даже если б Фипс не поднес ему орудие убийства на блюдечке.
– Он понесет наказание, – говорю я решительно и протягиваю Фипсу ружье, чтобы получился хороший кадр.
– Черт! – восклицает он, и я поначалу думаю, что так он выражает свое восхищение. Но Фипс даже не смотрит – ни на меня, ни на ружье. Он смотрит в свой телефон. – Вагнер написал сообщение на сайт подкаста! Смотрите! – Он подносит мне телефон, но текст такой мелкий, что я не могу разобрать ни слова без очков.
– Что он там пишет?
Откашлявшись, Фипс читает:
– «Будьте честны, Филипп, если еще можете. Вы не устали? Двадцать лет – чертовски долгий срок. Давайте покончим с этим. Вы найдете меня у озера, у старого дома семьи Новак. Привезите старика. Д. Вагнер». – Фипс смотрит на меня. – Финальный акт, Тео. – Только теперь его взгляд падает на ружье в моей руке. – Есть что-нибудь, куда его можно упаковать? – Он кивает в сторону окна, видимо, имея в виду таксиста.
Задумываюсь.
– Рыболовная сумка?
Фипс кивает.
– Отлично. Где она?
– Ну а где она может быть? – парирую я. Фипс, похоже, ждет ответа, но ответа у меня нет – вылетел из головы. Отмахиваюсь: – Чего застыл? Ищи уже! У меня тут не дворец, сам справишься.
Пока он блуждает по квартире, я спешу к компьютеру в спальне, чтобы еще раз проверить почтовый ящик. Письма от Джули нет. Конечно, нет. У нее просто не было возможности мне написать. Этот… этот, как его… Вагнер схватил ее. А потом увез. Я зажимаю рот рукой. Привезет ли он ее на нашу встречу у озера? Она с ним? Неужели я снова увижу Джули, мою Джули? Меня начинает трясти.
– Вера! – кричу я. Но она не откликается. Мое сердце сжимается – оно знает, почему Вера не откликается. Сердце знает, почему не откликается Лив, имя которой я выкрикиваю следом. Я бью себя по голове. Соберись. Оставайся в сознании. Сейчас это как никогда важно.
Вместо всех тех, кто был бы мне предпочтительнее, в спальню вбегает Фипс.
– Нашел! – говорит он запыхавшись, размахивая рыболовной сумкой. – Лежала в холодильнике, в ящике для овощей.
– Я же сразу сказал, – отвечаю я, поднимаясь. – Ну всё, поехали. Некогда рассиживаться.
ДАНИЭЛЬ
Я никогда не был Джеймсом Дином, никогда не был бунтарем, никогда не ходил по клубам – ну, может, пару-тройку раз за всю жизнь. Позволял себе максимум пиво, чтобы унять тревогу. Жил с матерью. Готовил, убирал. Старался быть хорошим сыном. Хорошим другом. Хорошим человеком. У меня не было больших мечт. Я хотел жениться, завести семью. Хотел дать своим детям то детство, которого не было у меня в нашем тесном, старом, мрачном доме с набожными до фанатизма бабушкой и дедом, смотревшими на меня так, будто мне не место в этом мире, и мамой, которая долго не могла меня полюбить, – наверное, потому, что я напоминал ей о свадебном платье, которое она сшила, но так и не надела. Только после болезни в ней проснулась хоть какая-то любовь. А может, это была простая благодарность. Не знаю. Уже не у кого спросить.
Почти всю свою жизнь я был один. И все равно – я знаю, что такое любовь. Знаю, какая она прекрасная. И сколько боли приносит. Потому что без одного не бывает другого.
В отличие от своей семьи, я никогда не верил в Бога. Но все равно был верующим. Иначе давно покончил бы с собой. Но я верил. И надеялся. Снова, и снова, и снова. Я никогда не сдавался. Разве за одно это моя жизнь не должна была измениться? Разве я не заслужил награду за свое упрямство?
Нет. Жизнь несправедлива. Жизнь может быть просто плохой. Бессмысленной. Грустной.
Голливуд врет. И Библия – тоже.
Я сижу в траве, прислонившись спиной к заднему колесу машины, и смотрю на озеро. Кажется, будто солнце медленно тонет в воде – тяжелое, выжженное за день. Прекрасно его понимаю. Я и сам такой же… выжженный. Но я говорю себе, что с наступлением темноты все закончится. Ночь уже подкрадывается, вот-вот застигнет день врасплох, а утром я проснусь – и на несколько секунд поверю, что все было просто дурным сном. Эти секунды станут лучшими за весь день. Я уже знаю.
Вдалеке слышится шум мотора. Я оставил ворота открытыми, чтобы им не пришлось возиться. Я ехал мимо дома медленно, с черепашьей скоростью, не отрывая от него взгляда. Все думал: из какого окна ты тогда вылезала, чтобы ночью сбегать к Джейсону Вильмерсу? Он, конечно, все отрицал, когда я его прижал. Говорил, мол, понятия не имеет, о чем речь. Врал – и как врал! А ведь я своими глазами видел, как ты кралась по двору, как садилась к нему в машину… Я наблюдал за вами – издалека, прячась в тени. Я видел все. А он лгал мне в лицо.
Но я струсил. Побоялся лезть в драку после того, как твой отец зарядил мне в глаз. Просто сказал Вильмерсу, что ищу тебя. Попросил передать, чтобы ты вышла на связь. Что я хочу поговорить. Я ведь это заслужил… разве нет?
Смотрю на озеро – и вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь.
Помнишь, как мы плавали на лодке? Я греб, ты сидела напротив
