крышку ноутбука. Но было уже поздно.
– Что это значит? – спросил он. И, когда я не ответила сразу: – София?
Как я могла ему это объяснить? Один только испуг напрочь заблокировал любые здравые мысли. Да, Рихард знал об электронных письмах от nutcracker11 – я сама ему рассказала, потому что не хотела рисковать: вдруг отец проболтался бы при нем. Если б я ничего не сказала о письмах, которые якобы прислала моя пропавшая сестра, то Рихард наверняка насторожился бы. Зайди он в комнату всего двумя минутами раньше, я бы еще ничего не написала и могла бы соврать, что отец просто переслал мне письмо, которое написал nutcracker11, – но сейчас… Я и моргнуть не успела, как Рихард уже поставил чай на стол и поднял крышку ноутбука.
Я не знала, как выкрутиться, – оставалась только правда.
– Я просто хотела понять, сколько он еще помнит.
– Но зачем, София, зачем? Разве плохо, что он не забыл Джули? – растерянно возразил Рихард.
– Да, плохо! – выпалила я. – Он только бередит рану! А мы с ней уже двадцать лет живем!
Рихард резко отвернулся и начал ходить по комнате взад-вперед.
– Допустим, ты и правда хотела его защитить. Но ты хоть понимаешь, что из этого вышло?
– Понимаю, – прошептала я. – Он снова начал надеяться.
– Это жестоко, София!
– Ну, «жестоко» – это слишком сильно сказано. Я ведь просто хотела…
– Это единственное подходящее слово, если учесть, насколько маловероятно, что выяснится что-то новое о Джули.
– Что?! – Я не могла поверить своим ушам. – Именно так я и сказала, когда мы обсуждали, стоит ли отцу давать интервью. А ты тогда ответил: «Пусть участвует, вдруг и правда найдется какая-то зацепка… И вообще надежда – это здорово!»
Рихард в неверии покачал головой.
– Надежда – это здорово, София. Но только когда она основана на чем-то настоящем. А ты… ты просто ему врешь! Ты вложила ему в голову мысль, что письма могут быть от Джули. И вот это, София, вот это по-настоящему жестоко. – Он скрестил руки на груди. – Ты должна все исправить.
– Исправить?.. Но как?
– Ты должна все исправить, – твердо повторил Рихард. И добавил, что та София, на которой он женился, с которой планировал усыновить ребенка, именно так и поступила бы. Сделала бы все, чтобы ее отец не провел остаток своих дней в дымке надежд, в тумане «а вдруг» и бесконечных «почему». Ведь уже есть один вопрос, на который он, возможно, никогда не получит ответа: что же на самом деле случилось с Джули?
– Разве этого мало? – спросил Рихард. – Ты хочешь дать ему еще больше вопросов? Правда ли письма от Джули? А если да – где она, что с ней, можно ли ей помочь? – Он снова покачал головой. – Тео ищет ее, София. И если не найдет – будет чувствовать себя все более никчемным. Этого ты хочешь?
Рихард не стал дожидаться моего ответа, но дал понять, что он – точно не хочет. Повернул ко мне ноутбук и сказал:
– Позволь ему обрести покой.
– Хорошо, – уступила я. – Если я сейчас все это сделаю, если все исправлю… у нас с тобой тоже все будет хорошо? Рихард?
Но он лишь повторил:
– Позволь ему обрести покой.
Я понимала, что сейчас лучше подчиниться. Но все равно… хотела попробовать прощупать почву. Должна была попробовать.
– Слушай… может, посмотришь в выходные, что там со светильником? – Я посмотрела на потолок, из которого торчали два голых провода.
– Может, – ответил Рихард и сжал мое плечо чуть сильнее, словно напоминая о том, что поставлено на карту.
Я опустила пальцы на клавиши и начала печатать.
Спасибо за письмо, папа. На самом деле я хотела всего этого избежать, но теперь понимаю, что уже не могу. Я знаю, что ты ищешь меня. Но меня не нужно искать, пап. Мне хорошо там, где я сейчас. Я счастлива. Мне ничто не угрожает – и никогда не угрожало. Я просто следовала за своим сердцем. Ты ведь помнишь, что всегда говорила мама? Что сердце никогда не ошибается, потому что оно гораздо умнее всех нас. Я знаю, что причинила вам много боли, и искренне прошу прощения. Но, пожалуйста, прими и уважай то, что это моя жизнь, и я буду жить так, как считаю нужным. Оставь поиски и не сообщай ни о чем в полицию, очень тебя прошу. Меня ведь арестуют, папа! Не дай этому случиться. Пожалуйста, папа. Ты должен перестать меня искать.
Д.
Прежде чем нажать кнопку «Отправить», я обернулась к Рихарду:
– Так нормально?
Он покачал головой:
– Нет, конечно же нет!
Я не понимала, чего он от меня хочет.
– Теперь ты в открытую пишешь от имени Джули!
– Ну да, а как иначе? – ответила я, по-прежнему не понимая. – А как еще? Не могу же я написать: «Привет, папа! Это я, София. Мне жаль, что ты подумал, будто это Джули. Без обид, я просто хотела проверить, как у тебя с памятью…»
Я посмотрела на Рихарда, ожидая хоть какой-то реакции. Но он молчал, и я добавила:
– Это его добьет.
– Так поступил бы взрослый человек, готовый отвечать за свои поступки.
– Разбил бы сердце старику? Серьезно, Рихард?
– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.
Некоторое время я молча теребила зубами губу. Думала об отце, о нашей последней ссоре из-за дома, о том, как больно каждый раз осознавать, что болезнь все сильнее отдаляет нас друг от друга. И как хорошо – в те редкие минуты, когда он вдруг обнимает меня и будто вспоминает, что любит.
– Прости, – прошептала я и все-таки нажала на «Отправить».
Рихард вышел из комнаты, не сказав ни слова. Я пошла за ним, в коридор.
– Рихард, пожалуйста! – Я вцепилась в его футболку.
– Мне нужно подумать, София.
С этими словами он ушел.
Я повернулась в сторону детской. Дверь осталась открыта, и с моего места были видны стол для поклейки обоев, пробные мазки краски на стене, голые провода, свисающие с потолка. И тогда я заплакала. Нет, вряд ли Рихард займется светильником в выходные. Может, эта комната теперь так и останется пустой. Навсегда.
Именно об этом он мне сейчас напоминает, когда заходит в детскую, а я стою в коридоре с ключами от машины в руке: о потерянном. О том, что я уже потеряла. И о том, что, возможно, потеряю вскоре. Снова все стало по-настоящему серьезно, снова и снова, будто по-другому уже не бывает…
С губ срывается всхлип. Он был бы криком – если б у меня еще оставались хоть какие-то силы.
