назад, детский дом казался тем местом, которое может пролить свет на ряд вопросов. Не само место, разумеется, а люди, работающие там.
Усиленно стараясь гнать от себя мысли о прошлом и своем отце, которые то и дело возвращались, я могла с уверенностью констатировать: получалось из рук вон плохо. Надеяться на то, что родитель жив и когда-нибудь появится в моей жизни, я перестала давно: и потому что выросла, и потому что не была склонна себя мучать напрасными надеждами.
Но вот случайная информация, которая каким-то чудом попала ко мне в руки, а потом нашла подтверждение благодаря Виктору Сергеевичу Субботкину, следователю из соседнего областного центра, последнее время никак не давала мне покоя, как бы я ни пыталась не думать и не вспоминать об отце.
Еще больше меня волновало то, что накануне Нового года поведал мне Лазарь. Я долго не решалась спросить его о записи на стене, состоящей из шифра, который перед исчезновением сообщил мне отец, а также имени моего родителя – Юрий. На то было несколько причин.
Во-первых, Лазарь ни черта не помнил о своем прошлом: после того как в перестрелке он получил пулю в голову, все предшествующие события стерлись из его памяти.
Во-вторых, я не была уверена в его личности: башку ему перекроили настолько, что на внешности это сказалось довольно значительно. Нет, он не превратился в Квазимодо, да и шрамы лишь украшают мужчину, просто пластические операции не могут не изменить наружность, а при должном старании – подогнать ее под желаемую. В той перестрелке погиб киллер Ким Барзин, обладавший в своем деле непревзойденным талантом, и для такого человека начать новую жизнь, взяв чужое имя, – прекрасная возможность использовать ситуацию в свою пользу. Ну а потеря памяти – идеальное прикрытие, чтобы ненароком себя не выдать, если это, конечно, не реальный диагноз.
Более того, Лазарь работал на ФСБ, и, если предположить, что сотрудник в перестрелке погиб, а киллер потерял память, – грех не использовать такого человека в своих целях, снабдив новой внешностью и именем. В отличие от воспоминаний, навыки вполне могут сохраниться или восстановиться при должном старании.
Ну и, в-третьих, я долго тянула с прямым вопросом, потому что, по словам самого Лазаря, все его записи на стене были лишь фрагментами снов, которые он фиксировал, чтобы когда-то восстановить полную картину своей прошлой жизни, предшествующей тому роковому ранению. Надо заметить, что за все то время, что мы были знакомы, он либо не особо продвинулся, либо попросту не считал нужным со мной делиться успехами.
Впрочем, кто я для него? Наши отношения были если не странными, то не вполне обычными. Мы были любовниками, при этом виделись нечасто, никаких обещаний друг другу не давали. У Лазаря, в его городе, вполне могло быть несколько таких, как я. Эта мысль вызывала во мне нестерпимую боль, что только подтверждало то, в чем я боялась признаться даже себе: у меня есть чувства к этому человеку – опасному, необычному и такому притягательному.
Именно поэтому я не стремилась к частым встречам: было страшно испытать боль и горечь разочарования. Но мысли терзали меня слишком сильно.
И тогда, когда я однажды все-таки спросила его о той записи, я понимала, чем рискую: тема может Лазарю ой как не понравиться, и тогда ему не составит труда просто вычеркнуть меня из своей жизни.
К моему удивлению, он ответил на мой вопрос, рассказал о фрагменте сна, который успел запомнить. В нем он видел некоего Юрия в окружении еще двоих мужчин. Тот, кто предположительно был моим отцом, держал в руках записку с тем самым шифром: «14091520 Тайна». Именно так называл меня отец, без цифр, разумеется, и именно этот код он велел мне выучить наизусть, прежде чем навсегда исчез.
Это было все, что Лазарь сумел запомнить или пожелал мне рассказать. К моему облегчению, общение мы не прервали, правда, больше к этой теме ни он, ни я ни разу не возвращались.
– Таня, ты здесь? – раздался откуда-то голос Кости.
Я вздрогнула и уронила вилку в тарелку, звон заставил быстро вернуться в реальность.
– Ты в порядке?
– Да, просто работы много, – легко соврала я.
Это, разумеется, было правдой, трудилась я последние дни усердно, просто совсем не этот факт заставил меня уйти в себя, сидя с Костей за столом.
– Дай угадаю: опять исполняешь обязанности следователя, пока твой Селиванов кофе с коньяком пьет?
– Нет.
– Без кофе? – усмехнулся Костя.
– Он болеет, – виновато улыбнулась я.
Работу пропускает он, а стыдно мне.
– Что там у вас?
Я поведала ему о Наташе Кудрявцевой и своих сомнениях относительно ее гибели.
– Ничего необычного, – пожал плечами Константин Павлович.
Уже много лет он трудился адвокатом, а до того был опером, так что опыт в подобных делах у него имелся, и немалый.
– Вот и начальство так говорит.
– Что в обстоятельствах ее смерти кажется тебе самым подозрительным?
– Чистота ее одежды и та стрела на дереве, пожалуй.
– Ну, ее девушка вполне могла вырезать сама.
– При ней не было ничего режущего.
– Закопала где-то, и не факт, что рядом с местом трагедии.
– Зачем?
– Вариантов множество, – оживился Костя. – Возможно, нож она раздобыла у кого-то из знакомых или родственников и, чтобы подозрения не пали на невиновного, решила таким образом хозяина обезопасить. Кроме того, девушка могла страдать какой-нибудь формой мании.
Я сразу вспомнила идеальный порядок в ее комнате и нахмурилась.
– Угадал? – поинтересовался Константин.
– Мне показалось, у нее была зацикленность на чистоте.
– Ну вот, и место, где покойная решила отойти в мир иной, должно было по ее представлениям быть идеальным.
Чистые джинсы на Кудрявцевой будто бы тоже подтверждали версию моего товарища. Но куда она дела грязные, неужели закопала вместе с ножом?
Мне еще больше захотелось в лес, к той березе, на которой нашли Наташу. Я с грустью посмотрела в окно: кромешная темнота.
– Ты как будто разочарована, – заметил он.
Я поджала губы.
– Признайся, хотелось поучаствовать в еще одном запутанном расследовании?
Усмехнувшись, я ответила:
– Что-то не дает покоя, только и всего.
А будоражила меня стрела. Допустим, она сама зачем-то вырезала ее на том дереве, но зачем? Вряд ли это как-то соотносилось с ее тягой к чистоте и порядку, скорее напротив.
– Допустим, стрела – ее рук дело. Что она хотела этим сказать?
– Вы осматривали ту область, куда она указывала, на предмет записок или других вещей?
– Наконечник смотрит вверх, и, кажется, на дерево никто не забирался.
– Похоже, скоро ты это исправишь, – рассмеялся Костя.
* * *
Сидя в автобусе после
