дочь пропустит урок. То же самое повторилось и в пятницу. Если в первый раз я не особенно удивился, то во второй насторожился.
– Почему?
– Обычно мы общались напрямую, и если Наталья болела или опаздывала, что случалось крайне редко, она сама писала или звонила мне. С родителями я вообще общался только в самом начале, когда мы только начинали заниматься. Поэтому я решил позвонить Наташе и узнать, в чем дело, не болеет ли она, или, возможно, чем-то обижена.
– У нее могли быть на то причины?
– Мы иногда могли поспорить относительно различных учений или путей решения сложных задач.
– И доходило до обид?
– Никогда.
– И все же вы решили ей позвонить?
– Не вижу в этом ничего зазорного. Мы занимаемся продолжительное время, некое беспокойство с моей стороны вполне извинительно.
– Так, – я сложила руки на груди. – Дозвониться, я полагаю, вам не удалось?
– Нет, – покачал он головой. – Тогда я сам набрал Фаину Егоровну и поинтересовался, что случилось, а также предложил перейти на формат онлайн-занятий, потому что в конце учебного года такой большой пропуск может здорово сказаться на той базе знаний, которую мы успели наработать. Вот так я и узнал, что Наталью не могут найти несколько дней.
– Незадолго до исчезновения она, возможно, рассказывала вам что-то необычное?
– Например? – потер виски Савелий Аркадьевич.
– Может быть, делилась планами, или радостью, что встретила любовь всей свой жизни, или, напротив, на эту самую жизнь жаловалась?
Он покачал головой в молчаливой усмешке.
– Это может показаться странным, но у нас было столько тем для разговоров о предмете, что времени едва хватало, чтобы обсудить научные вопросы, о личном мы и вовсе никогда не заговаривали.
Звучало довольно сомнительно, что люди, пусть и фанатично увлекающиеся наукой, лишены хоть чего-то человеческого.
– Наташа была очень привлекательной девушкой, – осторожно начала я, предварительно отметив, что кольца на пальце хозяина кабинета не было.
– Красота в глазах смотрящего.
– Вы со мной не согласны?
– Пожалуй, – пожал он плечами. – Только, на мой взгляд, внешнее – вторично.
Я бросила взгляд на его тапки, носы которых выглядывали из-под письменного стола, и отметила, что для этого мужчины наружность вряд ли вообще может играть какую-то роль.
– Вы были в нее влюблены? – не унималась я.
Он едва ли не подпрыгнул на стуле.
– Да как вы смеете? – Лицо мужчины исказилось.
– Повторю, по словам родителей Кудрявцевой, помимо вас она едва ли с кем-то общалась.
– У нее была большая цель, к которой она фанатично шла, полагаю, именно поэтому она не тратила времени впустую. Но с ней мы не обсуждали ничего, кроме науки, оттого для меня является новостью, что Наталья сильно ограничивала круг своего общения.
– И знаки внимания с ее стороны вы не замечали?
– Их не было, – заявил он безапелляционно.
Дверь в кабинет открылась, я обернулась и увидела женщину с тугим пучком седых волос на голове.
– Прошу прощения, – растерялась она. – Услышала голоса, хотела с Наташей поздороваться, думала, что вернулась.
– Она не вернется, – огорошила я. – Вы, должно быть, мать Савелия Аркадьевича?
– Антонина Алексеевна, – представил мне родительницу хозяин кабинета.
Женщина хмурилась, вероятно, пытаясь понять, что значили мои слова.
– Я расследую смерть Натальи Кудрявцевой, – объяснила я.
Глаза матери репетитора расширились, и она схватилась за сердце.
– Вам лучше уйти, – метнул в меня укоризненный взгляд мужчина.
Я поднялась со стула и молча проследовала к выходу. Из прихожей я слышала причитания, доносившиеся из кабинета, и корила себя за то, что не настояла на разговоре с Антониной Алексеевной. Возможно, она могла бы рассказать мне что-то о взаимоотношениях своего сына с талантливой ученицей.
Когда я снимала с крючка плащ, она вдруг возникла рядом:
– Как это произошло?
– Пытаемся выяснить, – пожала я плечами. – Именно поэтому я здесь.
– Но при чем тут мой сын?
– Кроме него у покойной не было друзей.
– Но ведь они просто занимались наукой.
Я снисходительно улыбнулась.
– Однако вы поспешили в кабинет, когда услышали голоса!
– Когда Савелий рассказал мне, что Наташа пропала, я места себе не находила. Такая хорошая девочка, светлая голова! А какая воспитанная, нынче таких мало. Вот и обрадовалась, что она нашлась, а тут вон оно как…
– Вы еще здесь? – Хозяин появился из-за спины матери.
– Всего доброго, – натянуто улыбнулась я и покинула их квартиру.
Возвращаться в контору смысла не было, и я отправилась прямиком к Косте. Вот уже несколько лет у нас существовала традиция: по вторникам мы неизменно встречались и обменивались новостями.
На сегодняшний вечер у нас был запланирован ужин в ресторане, располагавшемся в старой части города.
– Марина не присоединится? – поинтересовалась я, усаживаясь за столик, накрытый для двоих.
Обычно его жена присутствовала на наших встречах, если мы ужинали у них дома, гораздо реже составляла компанию, когда мы решали собраться где-то в городе.
– Не сегодня, – развел руками Костя.
Мы сделали заказ, и неожиданно для себя я вдруг решилась озвучить то, что висело на языке все эти годы, но никогда не находило выхода.
– Ты ведь больше не бываешь в детском доме? В нашем, я имею в виду.
Ему посчастливилось расти в полной семье, а в нашем приюте он бывал в качестве спонсора, именно так мы и познакомились, а вскоре он стал мне кем-то вроде наставника или старшего товарища. Своих детей у них с Мариной не было, а я, должно быть, худо-бедно заполняла эту брешь, заставляя чувствовать ответственность за судьбу другого человека.
– Нет, – коротко ответил Константин и сделал глоток минеральной воды.
– А кто-то, – я замешкалась. – Кто-то из других спонсоров продолжает туда наведываться?
– Никто из тех, с кем я держу связь.
– Ясно, – буркнула я и принялась увлеченно поглощать салат.
– Скучаешь? – аккуратно поинтересовался он.
Немного подумав над ответом, я произнесла:
– Чуть-чуть.
– Можем наведаться туда, – легко предложил Костя.
– Правда?
– Конечно, увидишься с воспитателями, педагогами, пообщаешься с воспитанниками.
– Было бы неплохо, – поразмыслив, согласилась я. – Ты когда можешь?
– Надо будет свериться с ежедневником, – виновато улыбнулся он.
По его тону я догадалась, что вряд ли в ближайшее время на Константина с его вечной занятостью можно рассчитывать. Мне вдруг вспомнилась Вера Кузьминична в своих огромных очках, она работала психологом и приезжала из города, чтобы заниматься с нами. Уже тогда ей было, как мне казалось, больше семидесяти. Интересно, жива ли она?
– Ностальгия? – снисходительно полюбопытствовал Константин Павлович, вероятно, тонко считав это по моему выражению лица.
Я молча кивнула, хотя себя обмануть было сложно: помимо тоски по месту, где я провела многие годы, я испытывала любопытство. В свете некоторых фактов относительно моего прошлого, которые открылись мне буквально несколько месяцев
