к ним твои дядя с тетей. Возможно, они прячут их у себя.
– Вряд ли. Я живу с ними, и это не укрылось бы от меня.
– Не знаешь ли ты, кто согласился бы на такое?
Фернандо тут же вспомнил дона Мартина и Лоренсо, и вскоре обоих также подвергли допросу. Хотя учитель самоотверженно защищал Кастро, сам он остался вне подозрений, поскольку ни обыск в его доме, ни сверка его почерка с почерком анонима ничего не дали. Лоренсо повезло меньше: связать его с анонимным письмом не удалось, однако найденное в конторе сердце бросало на него тень в неменьшей степени, чем на Себастьяна. Комиссар попытался выведать у него что-либо, но это оказалось непросто, поскольку тайна следствия не позволяла упоминать о ритуальных убийствах и тем более о главном доказательстве.
– Есть ли в конторе предметы, принадлежащие вам?
– Итальянские счеты, подарок покойной жены, – ответил Лоренсо.
– И больше ничего? – настаивал комиссар, сверля его взглядом. – Быть может, то, о чем не знал Себастьян Кастро?
Не ожидая услышать от несчастного писаря признания в том, что он прятал в конторе сердце убитого им ребенка, комиссар стремился его запугать, зорко следя за выражением глаз, словами, жестами, гримасой… И добился своего. Смущенный пристальным вниманием Лоренсо наклонил голову, и на лбу у него выступили капельки пота… которые самым непосредственным образом отразились на его будущем.
– Я ничего… правда… ничего не скрываю… от хозяина, – заикаясь, выдавил он и побагровел.
– Вы приходите в контору первым? – осведомился комиссар, все больше убеждаясь в том, что перед ним соучастник преступления.
– Да, сеньор. Дон Себастьян появляется в девять, а я на рассвете.
– На рассвете? Надо же! Как рано вы встаете, с чего бы это?
– Я лишился сна вместе с супругой. Кроме того, мой дом слишком напоминает мне о потере, и я стараюсь проводить в нем ровно столько времени, сколько необходимо. С первым же криком петуха я отправляюсь на работу.
– Чему же вы посвящаете эти ранние часы?
– Убираюсь, ношу воду, топлю очаг, насыщаю воздух благовониями – самые обычные, повседневные дела.
– Контора невелика, и уборка требует не так много времени. Полагаю, до прихода нотариуса у вас остается немало свободных часов.
– Вовсе нет, комиссар. Иногда я хлопочу до самого его прихода. Я тружусь усердно, а следовательно, не быстро.
– Итак, вы ежедневно проводите в конторе целую вечность, причем совершенно один, – задумчиво произнес комиссар. – А значит, можете придумывать и отменять дела по своему желанию.
– У меня нет никаких желаний, сеньор, – возразил Лоренсо. – Есть обязанности, и я стараюсь добросовестно их выполнять.
– Бог вознаградит вас за это, – ответил комиссар, довольный тем, что поведение этого человека явно указывало на его виновность. – Расскажите об окончании рабочего дня. Кто уходит последним?
– Дон Себастьян. Иногда он работает до самой зари.
– Вам не приходило в голову, что он посвящает эти часы отнюдь не работе?
– А чему тогда?
– Не знаю. Решайте сами.
– Уверяю вас, одной лишь работе. Альгвасилы Дома и Двора часто просят его участвовать в патрулях, после чего он возвращается в контору и пишет отчет.
– К чему такая поспешность?
– Он чрезвычайно тщателен в описании совершенных ими действий и сразу же заносит их на бумагу, чтобы ничего не забыть.
– У вашего хозяина капризная память.
– Все мы страдаем от ее переменчивости. Память что худой друг: хватишься – а его и след простыл. Лучше лишний раз на нее не полагаться. Протоколы патруля передаются в Совет Кастилии, и, поскольку их читают именитые сеньоры, меры предосторожности не выглядят излишними.
– Разумеется, – насмешливо согласился комиссар. – Его усердие заслуживает всяческих похвал, если только он и вправду посвящает ночи составлению отчетов.
– Куда вы клоните? – не выдержал Лоренсо, уставший от его едкого тона. – Вы что, мне не верите? Обратитесь к альгвасилам. Они подтвердят мои слова.
– Не следует давать мне указания, кабальеро. Я обращусь к тому, к кому сочту нужным, если сочту нужным. Беседа окончена.
– Могу ли я получить доступ в контору? Работа накапливается, и я хотел бы поскорее вернуться к своим обязанностям.
– Контора опечатана.
– Как? – возмутился Лоренсо, не в силах подавить разочарование. – К чему такие строгие меры? Ходят слухи, что инквизиция обвиняет супругов Кастро в ритуальных убийствах. Неужто так и есть? Если да, она совершает роковую ошибку. Не слушайте, что болтают в говорильнях, комиссар. Их завсегдатаи развлекаются тем, что возводят напраслину на людей, не заботясь о том, какой ущерб могут им нанести.
– Умерьте высокомерие, дорогой сеньор. Инквизицию не интересуют ни лжецы в говорильнях, ни бесстыжие сплетники, ни распространители легковесных суждений. Вы спросили меня, можете ли вы получить доступ в контору, и я вам ответил. На этом наш разговор завершен.
– Но что будет со мной? – в отчаянии воскликнул Лоренсо. – Мне нужно зарабатывать на жизнь.
– Молитесь Богу, чтобы он указал вам правильный путь. А теперь ступайте.
Ни один из последующих допросов не выявил возможных соучастников, и тем не менее большинство опрошенных постарались сделать будущее Себастьяна и Маргариты как можно более безрадостным. Только Теодора, Биейто, дон Мартин, Лоренсо и еще несколько человек уверяли, что супруги невиновны. Остальные считали их главарями Секты и исполнителями ритуальных убийств, подбрасывая дрова в огонь.
Водонос и три из четырех дам, присутствовавших при инциденте с распятием, хором твердили, что это был вовсе не несчастный случай, а «намеренное оскорбление Бога». Четвертой дамы не было в городе, и она не смогла дать показания, что не улучшило отчаянного положения супругов.
Дамиан Паласьос, помешанный на безопасности своей семьи, не только донес на Себастьяна, но и заявил позже, что по четвергам тот якобы покупал у него свечи длиннее обычных. Эта было важное замечание: поскольку соблюдаемый иудеями запрет на возжигание огня в субботу распространялся и на источники света, евреи приобретали длинные свечи, способные гореть с пятницы до воскресенья.
Опасаясь, что их сочтут соучастниками, все соседи внезапно сделались ревностными католиками и наперебой спешили оговорить Себастьяна и Маргариту. Они утверждали, что в пятницу вечером в их окнах часто горели подозрительные огоньки, а по субботам в доме царила необычная тишина, свинину же они покупали редко.
Продажная гильдия нотариусов отомстила Себастьяну за честность, заявив, что по субботам его контора была закрыта, а Хуан Торрес, старший придворный альгвасил, наконец-то свел с ним счеты, подтвердив эту ложь. Предвкушая трагедию, которая грозила Себастьяну, он потирал руки.
30
R. I. P.[45]
Несмотря на клятву хранить молчание, свидетели не устояли перед искушением развязать язык, и через несколько дней весь Мадрид
