но тщетные жесты. Я оставляю их детям этого мира, отчаянным и безрассудным, – романтикам, не задумывающимся о цене; я оставляю это их праведному негодованию, которое не видит дальше своего справедливого дела, их величественному гневу, ослепленному своим сияющим величием. Я оставляю это поэтам и мечтателям, тем, кто оглядывается назад, на славную доблесть и несокрушимое рыцарство ушедшего мира, тем, чьи мечты уносят их вперед, в золотой век, который наступит послезавтра. Но мой взгляд простирается только в день сегодняшний. – Он пожал плечами. – Атака легкой бригады[377] – отец моего отца сражался там, – помните «Атаку легкой бригады» и знаменитый комментарий к ней? «Это великолепно, но это не война…»[378] Так было и с нашей октябрьской революцией.
– Красивые слова, – холодно произнес Рейнольдс. – Всего лишь красивые слова. Они, конечно, очень утешили бы венгерского паренька, заколотого русским штыком.
– А еще я слишком стар, чтобы обижаться, – грустно сказал Янчи. – Еще я слишком стар, чтобы верить в насилие, разве что когда это последнее средство, последний отчаянный порыв, когда всякая надежда потеряна, да и тогда оно обречено на провал. И еще, мистер Рейнольдс: помимо того, что насилие, убийство бесполезны, какое право я имею отнимать у кого-то жизнь? Все мы – дети нашего Отца, и я не могу не верить, что братоубийство противно Богу.
– Вы говорите как пацифист, – резко ответил Рейнольдс. – Как пацифист, пока он не лег на землю и не позволил чьему-то сапогу втоптать его в грязь – самого, его жену и детей.
– Не совсем так, мистер Рейнольдс, не совсем, – негромко возразил Янчи. – Я не такой, каким мне хочется быть, вовсе не такой. Если кто-то хоть пальцем тронет мою Юлю, он умрет мгновенно.
На секунду Рейнольдсу показалось, что в глубине этих поблекших глаз тлеет затаившийся огонь, он вспомнил все, что полковник Макинтош рассказывал об этом удивительном человеке, сидевшем сейчас перед ним, и почувствовал себя совсем сбитым с толку.
– Но вы же говорите… вы же сказали, что…
– Я лишь объяснил вам, почему не участвовал в восстании. – Янчи снова заговорил со своей обычной мягкостью: – Я не верю в насилие, если существуют другие способы. Кроме того, время было выбрано крайне неудачно. И у меня нет ненависти к русским, они мне даже нравятся. Не забывайте, мистер Рейнольдс, я сам русский. Украинец, но все равно русский – что бы там ни говорили многие мои соотечественники.
– Вам нравятся русские. Русские даже братья вам? – Как ни старался Рейнольдс замаскировать недоверие вежливостью, он не смог его скрыть в вырвавшемся у него вопросе. – После того, что они сделали с вами и вашей семьей?
– Я чудовище и подлежу осуждению. Любовь к своим врагам должна оставаться там, где ей место, – на страницах Библии, и только у безумца хватит смелости, высокомерия или глупости открыть эту книгу и воплощать ее принципы в жизнь. На это способны сумасшедшие, только сумасшедшие, но без них нас неминуемо ждет Армагеддон. – Тон Янчи изменился. – Мне нравится русский народ, мистер Рейнольдс. Когда их узнаёшь поближе, видишь, что это милые, веселые, жизнерадостные люди, и нет на земле народа более дружелюбного. Но это молодая нация, очень молодая, они – как дети. И, как дети, они очень капризны, своенравны, примитивны и немного жестоки – как все маленькие дети; они забывчивы, и их не очень трогают чужие страдания. Но не забывайте, что, несмотря на свою молодость, они страстно любят поэзию, музыку, танцы, песни и народные сказки, балет и оперу, и по сравнению с ними средний западный человек в культурном отношении мертвец.
– А еще они звери и варвары, и человеческую жизнь ни в грош не ставят, – заметил Рейнольдс.
– Кто же это отрицает? Но не забывайте: так же дело обстояло и с западным миром, когда он был в политическом смысле так же юн, как сейчас народы России. Они отсталые, примитивные и легко поддаются влиянию. Они ненавидят Запад и боятся его, потому что им велят ненавидеть его и бояться. Но ваши демократии иногда ведут себя точно так же.
– Господи! – Рейнольдс раздраженно затушил сигарету. – Вы хотите сказать…
– Молодой человек, не будьте таким наивным и выслушайте меня. – Улыбка Янчи сделала его слова совсем не обидными. – Я лишь хочу сказать, что неразумные взгляды, продиктованные эмоциями, возможны как на Востоке, так и на Западе. Вспомните, к примеру, как менялось отношение вашей страны к России за последние двадцать лет. К началу последней войны Россия пользовалась большой популярностью. Но вот подписан пакт Молотова-Риббентропа, и, помните, вы фактически были готовы послать армию из пятидесяти тысяч человек, чтобы сражаться с русскими в Финляндии. Затем последовало наступление Гитлера на восток – тогда пресса вашей страны запестрела славословиями в адрес «старого доброго Джо», и во всем мире полюбили русского мужика. Теперь колесо снова совершило полный оборот, и от массового уничтожения людей нас отделяет всего лишь один необдуманный или предпринятый в панике шаг. Кто знает, может быть, через пять лет все снова расплывутся в улыбке. Вы – флюгеры, и русские – флюгеры, но я не виню ни тот народ, ни другой: флюгер ведь не сам поворачивается, его поворачивает ветер.
– Наши правительства?
– Ваши правительства, – кивнул Янчи. – И конечно, национальная пресса – она всегда формирует образ мыслей народа. Но в первую очередь правительства.
– У нас на Западе бывают плохие правительства, часто очень плохие, – медленно произнес Рейнольдс. – Они то и дело ошибаются, просчитываются, принимают несуразные решения, в них даже есть своя доля пройдох, карьеристов и просто отъявленных властолюбцев. Но все это происходит только потому, что в них работают люди. У них благие намерения, они стараются сделать что-то хорошее, и их никто не боится – даже дети. – Он с любопытством смотрел на старшего собеседника. – Вы сами только что сказали, что руководители России за последние несколько лет отправили буквально миллионы людей в тюрьмы, лагеря и на смерть. Если, как вы говорите, наши народы одинаковы, почему же правительства так сильно отличаются друг от друга? Единственное объяснение – коммунизм.
Янчи покачал головой:
– С коммунизмом покончено, и покончено навсегда. Сегодня он остается всего лишь мифом, пустым словом из лозунга, которым циничные и безжалостные кремлевские реалисты прикрывают и оправдывают любые злодеяния, которых требует их политика. Некоторые представители старой гвардии, все еще находящиеся у власти, возможно, и лелеют мечту о построении коммунизма во всем мире, но их немного: сейчас их целей можно достичь, только развязав мировую войну, а эти самые прожженные реалисты в Кремле не видят никакого смысла и никаких перспектив в
