отправить его в обычную школу, милосердно желая помочь ему преодолеть это болезненное малодушие. Конечно, такая крутая мера ставит под угрозу престиж Валькарселей, но моя привязанность к мальчику перевесила все остальное.
– Ну и актриса! – зачарованно присвистнул Энрике. – Еще немного, и я бы сам поверил, что вы готовы пожертвовать собой ради паршивца.
– Закон требователен к опекуну беспомощного сироты, а потому я буду вынуждена приукрашивать. На деле же я всего лишь изолирую его от нашего блестящего окружения и помещу в новое общество, которое больше соответствует его происхождению.
– Это навлечет на вас беду, матушка. Людей удивит, что он нигде не появляется.
– Наоборот. Все знают, что он от природы замкнут и не склонен к общению. Если добавить сюда горе от потери дяди, нежелание бывать на людях будет выглядеть вполне естественно.
– А как же слуги? Стоит им что-нибудь узнать, как поползут сплетни.
– Мигель общался только с рабом Хоселильо, а тот, получив свободу, вместе с матерью уехал в Португалию. Прочие слуги его сторонятся, и я их за это не виню. Чего стоят только его мертвенно-бледная физиономия и отвратительная привычка сверлить собеседника глазами! Не ребенок, а привидение.
– Вы меня убедили, – кивнул Энрике. – Будь по-вашему. Я пока не стану его трогать. Тем не менее прошу вас избавить меня от тяжкой необходимости сталкиваться с ним в коридорах. Меня корежит от одной мысли о том, что мы оба вынуждены дышать одним воздухом с этим ублюдком.
– Успокойся, дорогой. Ты так редко будешь замечать его присутствие в этом доме, что в конце концов о нем забудешь. И не ты один. А когда все наладится, мы придумаем, как избавиться от него окончательно. Теперь я должна тебя оставить. Пора сообщить ублюдку последние новости.
* * *
Смерть дона Пелайо сломила Мигеля. Полностью осиротевший, лишенный близких, он с ужасом думал о том, что оказался целиком во власти доньи Франсиски. Отъезд Хоселильо лишил его последней радости, а заодно и желания появляться на людях. Он почти не выходил из своих покоев; к тому же посещать занятия больше не требовалось, поскольку Кристобаль Эченике много дней подряд не появлялся.
Юноша противился горю, цепляясь за то, что у него осталось: рисование. Оно было его тайной страстью, помогавшей выжить в ледяной атмосфере чужого дома, где после исчезновения единственного близкого человека его ждали одни печали и лишения. Когда он в очередной раз силился противостоять отчаянию с помощью белой бумаги и черного угля, вошла донья Франсиска.
– Добрый день, Мигель, – прошипела она вкрадчивым тоном гадюки, готовой к броску.
Мальчик не видел, как она появилась. Он вздрогнул, порывисто вскочил и оказался с ней лицом к лицу; папка с набросками, лежавшая у него на коленях, упала на пол. Вперившись в рассыпанные листы, он хотел было нагнуться и собрать их, но ужас обездвижил его, пригвоздив к полу.
– Извините, – пробормотал он. – Я не слышал, как вы вошли.
– Как видно, эти каракули поглотили тебя настолько, что, если бы о моем приходе возвестили трубы и литавры, ты бы все равно ничего не заметил, – возразила донья Франсиска, тоже разглядывая упавшие листы.
– Не ожидал вас увидеть, сеньора. Вы никогда ко мне не заходите.
– К тебе? Неужто ты вообразил, что владеешь этими стенами? Ты живешь здесь из милости, шалопут. Ты – всего лишь оборванец, вторгшийся в роскошные покои, которые тебе не принадлежат и которых ты не заслуживаешь.
– Не стану вас обременять, – убито пробормотал Мигель. – Соберу свои пожитки и сегодня же уеду.
– Заманчивое предложение, но, к сожалению, закон не позволяет мне принять его. Мой муж доверил мне опеку над тобой, и я должна выполнить его последнюю волю. Я и дальше готова терпеть тебя в этом доме, но требую соблюдения правил, которые вступают в силу немедленно.
– Что п-п-пожелает ваша м-милость, – промямлил Мигель, задаваясь вопросом, что за безумие побудило дона Пелайо отдать его в руки этой гарпии.
– Кроме этой комнаты, дом для тебя закрыт. Ты будешь жить, есть и спать здесь. Ты и так редко ее покидаешь, а потому без труда доставишь мне это удовольствие. Тем не менее мое повеление следует хранить в строжайшей тайне. Если ты, несмотря на нашу доброту, расскажешь о нем кому-нибудь или пустишь слухи, бросающие тень на имя Валькарселей, я спущу с тебя шкуру.
– Не бейте меня, – в ужасе отшатнулся Мигель. – Я обещаю молчать.
– Раз так, то, во имя милосердия, я объясню тебе, как это сделать. Все несложно: ты просто исчезнешь из мира.
– Исчезну из мира? Я вас не… я вас не понимаю.
– Отныне тебе надлежит соблюдать три правила, – сказала донья Франсиска безразличным тоном, будто речь шла о чем-то заурядном. – Первое: ты не имеешь права разговаривать ни с кем в доме Валькарселей, ни с хозяевами, ни с прислугой. Мы с Энрике облегчим тебе эту задачу, не удостаивая твою презренную особу ни единым словом. Что касается челяди, то всем слугам и рабам будет приказано молчать в твоем присутствии под страхом получения ста ударов плетью. Я скажу им, что твои расстроенные нервы требуют полнейшего одиночества и что мы, Валькарсели, в своем бесконечном человеколюбии готовы тебе его обеспечить. Раб Помпейо будет приводить в порядок твою комнату и приносить тебе еду. Он глухонемой и слабоумный, оба эти недостатка защитят его от побоев, ибо он при всем желании не сможет с тобой общаться. Если, несмотря на угрозы, кто-нибудь нарушит мои указания и попытается завязать с тобой беседу, ты удалишься в смиренном молчании. Предупреждаю, Мигель: как только я узнаю, что ты перекинулся со слугой хоть парой слов, я запятнаю твою совесть кровью слуги, а тело – твоей собственной. Ты меня понял?
– Да, сеньора, – подтвердил Мигель, дрожа от страха.
– Правило номер два: ты больше не увидишь никого из тех, с кем был знаком до смерти моего мужа. Мне известно, что ты охотно водишься с Альваро и Менсией Сото де Армендия, а также Исабель Саласар. Ты будешь избегать всякого общения с ними, если же они явятся в этот дом, откажешься их принимать. Я сошлюсь на твой отшельнический нрав. Если ты столкнешься на улице с кем-то из нашего окружения, то пройдешь мимо как можно незаметнее; если же это окажется невозможным, сообщишь только, что с тобой все в порядке и Валькарсели окружили тебя заботой. Все ясно?
– Да, сеньора.
– И последнее правило: не раскрывай свое имя людям, с которыми тебе в скором времени предстоит иметь дело.
– Что вы имеете в виду? – встревожился Мигель. – Кто эти люди?
