class="p1">– Частные уроки прекращаются, – неторопливо проговорила донья Франсиска, с интересом наблюдая за тем, как лицо мальчика постепенно искажается смятением. – С завтрашнего дня и в течение двух лет ты будешь посещать школу.
– Школу? – вскочил Мигель, догадавшись о причинах внезапного исчезновения Кристобаля Эченике. – Нет, пожалуйста! Умоляю, сеньора! Я согласен на уединение и тишину, но не навязывайте мне общение с незнакомцами.
– Я отказываюсь оплачивать тебе образование, приличествующее дворянину, которым ты не являешься. Будешь учиться там, где учатся людишки твоего пошиба: в общественной коллегии. Обязываю тебя скрывать свою принадлежность к семье Валькарселей и стараться вести себя так, чтобы никто не заметил, как ты входишь или выходишь из этого дома. Все будут думать, что ты прячешься в своих покоях, изредка покидая их для прогулки. От тебя потребуется величайшее благоразумие; будь начеку, молодой человек. Если известия о школе дойдут до говорилен, тебя ожидает суровое наказание.
– Умоляю вас, не отправляйте меня в школу, донья Франсиска. Пока я здесь, слухи не поползут.
– Это исключено. Я не позволю тебе денно и нощно лодырничать за наш счет. Ты пойдешь в школу, и на этом спор окончен. Какая неблагодарность! Я предлагаю тебе кров, изысканные яства, образование и свободные прогулки. Взамен прошу только одного: чтобы знакомые тебя не узнали, а незнакомые с тобой не знались. И ты все еще смеешь мне перечить? Не такой уж это тернистый путь для отщепенца.
Охваченный тревогой Мигель не ответил.
В этот момент донья Франсиска снова уставилась на листы, устилавшие пол, и с изумлением отметила, сколь смелы и точны покрывавшие их наброски. В частности, ее поразил прекрасный портрет дона Пелайо. В нем было все – привлекательность черт, сдержанная кротость лица, благородная посадка головы… И все это было исполнено мастерства, присущего одному лишь гению. Сходство так поражало воображение, что, забыв о последних годах, напитанных ненавистью и ядом, Франсиска перенеслась в далекие времена – в те дни, когда любила его.
Тронутая до глубины души, она нагнулась, подняла рисунок и погладила его пальцами, будто коснулась лица покойного супруга.
– Это ты нарисовал?
– Да, сеньора, – ответил Мигель, растерянно созерцая порожденных им призраков.
– Я не знала о твоем увлечении. Муж никогда не упоминал.
– Он не знал и сам. И никто не знал.
– Он что же, не позировал?
– Нет, сеньора. Я рисовал по памяти.
Неужто этот халтурщик способен сотворить подобное чудо без какой-либо помощи, кроме воспоминаний? Эта мысль до такой степени возмутила донью Франсиску, что давняя горечь и ярость хлынули на поверхность, подобно вулканической лаве, и обрушились на мальчика.
– Проклятый негодяй! – взревела она, отрывая взгляд от портрета. – Как ты смеешь использовать образ моего мужа без его ведома и малевать его столь дерзким образом?
Ее гневное восклицание не только испугало Мигеля, но и разрушило то робкое почтение, которое он питал к своему таланту. Несмотря на всю увлеченность, с которой Мигель водил углем по бумаге, он никак не оценивал свои работы. Он рисовал по наитию, всего лишь запечатлевая на бумаге то, что рождалось в пальцах, но не обладал нужными знаниями и не мог определить, действительно ли у него есть мастерство или одно лишь огромное желание.
Он ни разу не слышал чужого мнения о своих работах, скрывая от других свое призвание и пряча в папке его плоды. Высказывание доньи Франсиски разбередило в нем болезненное самоедство, и, поскольку сеньора разбиралась в искусстве, мальчик поверил ее вероломному заключению.
Внезапно он возненавидел свои наброски. Все это показалось ему тщеславием глупца, видящего красоту там, где есть только гордость. Огромная пустота поглотила надежду, которая питала его и помогала выжить. В маленькой вселенной масла и цвета он кое-что значил. Фигуры, возникавшие в его воображении, боготворили его, ведь он вызывал их к жизни, придавая им форму. Но если и это было самообманом, ничто уже не имело значения. Оставалось лишь отпустить спасительный буй и погрузиться в беспросветную тьму сиротства: он изобрел мир, где мог скрываться, а затем обнаружил, что даже там ему нет места.
В то время как Мигель закрутился в круговороте стыда, донья Франсиска неслась по спирали нараставшего гнева.
– Презренный хвастун! – вопила она, осыпая его пощечинами и швыряя ему в лицо обрывки рисунка, ставшего жертвой ее ярости. – Вообразил, что ты Боттичелли? Эти каракули годны лишь для украшения каретного сарая.
Рыдая, Мигель упал на колени рядом с растерзанным лицом дона Пелайо.
– С какой стати ты плачешь по человеку, который тебя не любил?
– Он любил меня, – всхлипнул Мигель. – Мой дядя меня любил.
– Он не любил тебя, глупец. В противном случае он бы упомянул тебя в завещании, но тебе не положено ни единого мараведи.
– Это ничего не значит.
– Это значит очень много, исчадие ада, – выпалила донья Франсиска, бросая в него кошель. – Твой дядя питал к тебе отвращение, и я не удивлена. Твоя плаксивая физиономия способна вызвать лишь брезгливость и изжогу. Благодари Энрике. Преисполнившись сочувствия, он велел передать тебе эти монеты.
– Они мне не нужны.
– Еще как нужны. Учителя обыкновенно требуют плату за обучение, и деньги, которые ты с таким высокомерием изволишь отвергать, пойдут на твоего учителя. Его зовут Мартин Вальдивьеса, его школа находится на улице Сан-Хинес. Используй любую фамилию, которая придется тебе по душе, кроме настоящей. И не вздумай уклоняться от уроков. Не придешь один раз, и я рассеку тебя на части. Ты понял меня?
Захлебываясь в рыданиях, Мигель не ответил, так что донья Франсиска схватила его за ухо, подняла с пола и влепила ему еще одну пощечину.
– Я спросила, понял ли ты меня! – взревела она.
– Понял, сеньора, – пролепетал насмерть перепуганный Мигель.
Донья Франсиска вцепилась в его волосы, дернула и заглянула ему в глаза.
– Если кто-нибудь узнает правду, я обреку тебя на такие муки, что ты сам взмолишься о смерти, – прошипела она ему на ухо. – И никто не помешает мне, потому что твой дядя, который якобы тебя любил, без колебаний передал племянника на мое попечение, хотя знал, как я тебя ненавижу. Теперь закон позволяет мне вершить твою судьбу. Ослушаешься меня, и я превращу твою жизнь в ад.
Она ударила Мигеля в третий раз, сбив его с ног.
Опасаясь новых истязаний, мальчик спрятал лицо в ладонях и вверил себя Провидению. К счастью, оно сжалилось над ним и послало ангелов, которые зазвонили в колокола, призывая к вечерней мессе.
– Завтра же пойдешь в школу, – распорядилась донья Франсиска, собираясь в церковь. – Школа Мартина Вальдивьесы, улица Сан-Хинес. Говорят, лучшая в этих местах. Видишь? Я
