Этот псих написал «1» после «НЧС»! Догадываешься, к чему я клоню?
— Да. Я все время об этом думал, как нетрудно догадаться, — сказал он и нервно глотнул виски. — И не понимаю… Я никому не говорил, клянусь тебе!
— Я тебе верю. И я тоже никому!
— Ты думаешь, Магид мог?..
— Нет, Магид ничего не говорил. Он остался прежним, ни на волос не изменился, — добавила она с едкой улыбкой. — И у Магида, которого мы знаем, может, куча недостатков, но он не лжец. Если бы он нас выдал, он бы так и сказал.
Давид кивнул. Валериана всегда была права. Валериана умела читать людей. Это был один из ее талантов, помимо прочих.
— А как ты думаешь, Александр мог нас выдать? — деловито спросила она.
Он глубоко вздохнул, опустил глаза и медленно покрутил свой стакан.
— Послушай, Валериана, я знаю, ты считаешь виновным Александра…
— Но так и есть!
— Нет, я не согласен! Ты несправедлива! В тот день мы все слетели с катушек, — сердился он. — Все! Мы…
Ужасные образы ворвались в его сознание; он прижал кулак ко рту и начал его грызть от невыносимого чувства вины. Тот же ужас он прочитал в глазах Валерианы: она тоже ничего не забыла. А кто бы смог забыть?
— Это правда… Да… я тоже, — призналась она покаянно. — Но, Давид… Ничего бы этого не случилось, если бы Алекс не стал снова выпендриваться.
— Алекс не стал бы выпендриваться, если бы Клара его не спровоцировала!
Она побледнела и бросила на него злобный взгляд.
— Как ты смеешь!
— Лери, извини, но признай, что Клара всегда провоцировала… черт, ну ты знаешь, что я хочу сказать! Ты не можешь обвинять одного Алекса, их было двое!
— Вот именно, тогда их было двое, как ты говоришь. А сегодня есть один Алекс, — нанесла она ему удар.
Давиду показалось, что он получил оплеуху. От стыда он закрыл глаза, и из прошлого возникло сияющее лицо Клары. Когда он снова открыл глаза, Валериана смотрела на него с вызовом, сжимая в руках свой бокал.
— Когда я думаю о том, что с ней сделал Алекс!.. — бросила она яростно.
Он вздохнул и неодобрительно заметил:
— Лери… Александр сделал ужасный выбор, это правда, но…
— Но — что?
— У него хватило смелости сделать единственно возможный выбор.
— О, серьезно?
— Да, и я думаю, что в глубине души ты это признаешь… В тот день мой брат спас нам жизни, всем, — заключил он, пристально глядя ей в глаза.
Валериана выдержала его взгляд. Не говоря ни слова. Совершенно уничтоженная. Потом ее веки дрогнули, и две слезы покатились по щекам. Одна из них докатилась до уголка рта. Давид протянул руку и смахнул ее.
— Прости, Валериана, мне очень жаль.
— Ты говоришь, что он спас нам жизни, но Валериана, которую ты знал, в которую был влюблен, пытаясь изо всех сил это скрыть, в тот же день умерла.
Он покраснел. Ну что за ребячество! Двадцать лет прошло. Он муж. Отец. Как разоблачение его подростковой любви могло сегодня смутить его до такой степени?
— Да ты всегда был с ним согласен, так могло ли сегодня быть иначе? Кстати, твоей первой мыслью было позвонить ему. Ты всегда, и прежде всего, брат Александра.
Он взглянул на нее, но ни в ее взгляде, ни в тоне, ни в выражении лица не было упрека. Голый факт, она просто констатировала факт.
— В сущности, просто его тень.
— Перестань, Валериана.
Он осознал, что в тоне его голоса звучит мольба.
— Почему, Давид? Почему ты держишься за эту роль?
— Потому что она моя в нашем тандеме близнецов.
В его голосе прозвучал металл. Он забарабанил пальцами по столу, произнося «близнецы». Чтобы она услышала, чтобы поняла, что это именно так, а не иначе. Нравится ей это или нет. Нравится ему это или нет.
— Двадцать лет назад только ты мог повлиять на него, Давид. Только ты мог его образумить. И хотя сейчас ты оправдываешь его выбор, тогда ты был с ним не согласен!
— Хватит, Валериана! — прорычал он сквозь стиснутые зубы, сжав кулаки, чувствуя, как изнутри поднимается волна ярости и затапливает его, потому что никакие упреки не могли изменить того, что произошло, потому что он не осмелился сказать «нет», это правда, что он предпочитал верить в то, во что ему всегда нравилось верить: Александр знал, знал лучше него, лучше других; возможно, потому, что он был трусом, даже наверняка им был — трусом и просто тенью.
Глаза заволоклись слезами, по телу побежала дрожь. Какое-то движение заставило его выйти из ступора, и он поднял голову. Валерианы не было.
– 14 –
Двадцать лет назад: начало октября 2001 года
Клара обводит глазами кафетерий и находит то, что искала: белокурую, в завитках, шевелюру. Она обходит столики и, оказавшись за спиной своего друга, осторожно тянется указательными пальцами к его ребрам.
— Даже не пытайся, Клара!
Застигнутая врасплох, она застывает.
— Фу… Какой ты скучный, Тиб!
И она ерошит ему волосы, что он ненавидит еще больше, чем щекотание ребер.
— Прекрати!
Клара хохочет и садится напротив своего друга детства. В ту же минуту в микрофоне раздается голос официанта:
— Заказ № 12.
— Это мой! — говорит он, вставая. — Сейчас вернусь. Кстати, тебе взять что-нибудь?
— Если у них еще остались — энергетический батончик с инжиром!
— Возьму, зайка.
Она смотрит Тибу вслед и замечает, что он стал еще толще. Мешковатые джинсы и широкая толстовка, призванные подчеркнуть непринужденный стиль своего владельца, не способны скрыть его уродливый силуэт. Юная спортсменка спрашивает себя, не должна ли она затронуть эту щекотливую тему, но думает, что расстройство пищевого поведения ее лучшего друга восходит к давним временам и, несомненно, связано с его катастрофической семейной ситуацией: Тиб не ест, он подавляет ощущение пустоты. Ему, единственному сыну отца-кардиолога и матери-анестезиолога, пришлось иметь дело с постоянно меняющимися нянями, довольствуясь минимумом родительского присутствия: две-три еженедельные трапезы на скорую руку, подарки на столе в день рождения, несколько слов, оставленных на стикерах, пластиковый контейнер с едой для разогрева, выстиранное белье для развешивания, отмена кино, запланированного на выходные, из-за аврала на работе или сверхурочных… С годами в
