Рейнольдса поразило, что Янчи назвал его по имени – впервые за все время, – произнеся его так же, как дочь. – И ради всего святого, не закрывайте глаза. Не позволяйте себе расслабиться, делайте что угодно, не давайте себе расслабляться! У действия этих чертовых химикатов есть свой пик, переломный момент, и если вы его выдержите… Не расслабляйтесь! – вдруг закричал он.
Рейнольдс снова открыл глаза: на этот раз пришлось приложить чуть меньше усилий.
– Вот так, вот так! – Голос Янчи теперь было слышно отчетливее. – Я только что чувствовал себя точно так же, но если расслабиться, поддаться действию препаратов, то уже будет не спастись. Просто держись, парень, просто держись. Я уже чувствую: проходит.
Рейнольдс тоже почувствовал, как ослабевает хватка химикатов. Безумное желание вырваться из пут, дергаться каждой мышцей пока не исчезло, но в голове прояснялось, и боль позади глаз начала утихать. Янчи все время разговаривал с ним, подбадривал его, отвлекал, и постепенно его конечности и все тело стали успокаиваться, в нестерпимой тропической жаре подвала ему стало холодно, и неконтролируемая дрожь приступами сотрясала его с головы до ног. Затем дрожь постепенно унялась, и он начал потеть и изнемогать от возрастающей с каждым мгновением влажности и жары, идущей от паровых труб. Он уже снова был на грани обморока – на этот раз в ясном уме и здравом рассудке, – когда дверь распахнулась и по воде зашлепали надзиратели в резиновых сапогах. В считаные секунды надзиратели отвязали их и вытолкали через открытую дверь на чистый ледяной воздух, и Рейнольдс впервые в жизни понял, каким бывает вкус воды для человека, умиравшего от жажды в пустыне.
Рейнольдс увидел, как идущий впереди Янчи стряхивает с себя руки надзирателей, поддерживающие его с обеих сторон, и, хоть и чувствовал себя как после долгой и изнурительной лихорадки, сделал то же самое. Он пошатнулся, чуть не упал, когда руки были убраны, но, удержавшись, собрался с силами и вышел вслед за Янчи на снег и лютый холод тюремного двора, держась прямо и высоко подняв голову.
Ожидавший их комендант, увидев, как они выходят, сначала не поверил своим глазам. На несколько мгновений он растерялся, и приготовленные им слова так и остались несказанными. Но он быстро пришел в себя и без усилий снова надел свою профессорскую маску.
– Честно говоря, джентльмены, если бы кто-то из моих коллег-врачей сообщил мне об этом, я бы назвал его лжецом. Я бы не поверил, я бы не смог этому поверить. Из клинического интереса спрошу, как вы себя чувствуете?
– Холодно. И ноги мерзнут – может, вы не заметили, но у нас промокли ноги, они у нас последние два часа были в воде.
Рейнольдс сказал это, небрежно прислонившись к стене, но не потому, что эта поза отражала его чувства: без опоры он рухнул бы на снег. Но поддержку и ободрение дала ему не столько стена, сколько одобрительный блеск в глазах Янчи.
– Всему свое время. Периодическая смена температур – часть… э-э-э… процесса. Поздравляю вас, господа. Ваш случай обещает быть необычайно интересным. – Он повернулся к одному из надзирателей. – Часы в подвал, туда, где они оба смогут их видеть. Следующую инъекцию актедрона – так, сейчас полдень – сделаем ровно в два часа дня. Мы не должны держать их в ненужном состоянии неопределенности.
Десять минут спустя, задыхаясь от резкого возвращения в удушающую жару подвала после пребывания на холоде во дворе, Рейнольдс посмотрел на тикающие часы, затем на Янчи.
– Он в своих пытках не упускает даже малейших изощрений.
– Он пришел бы в ужас, да искренне ужаснулся бы, услышав от вас слово «пытка», – с задумчивым видом заметил Янчи. – Комендант считает себя просто ученым, проводящим эксперимент, и все, чего он хочет, – это добиться максимальной эффективности с точки зрения результатов. Разумеется, он совершенно безумен, это слепое помешательство, свойственное всем фанатикам. Если бы он это от вас услышал, тоже был бы шокирован.
– Безумен? – Рейнольдс выругался. – Это бесчеловечное чудовище. Скажите, Янчи, а такого человека вы тоже считаете своим братом? Вы все так же верите в единство человечества?
– Бесчеловечное чудовище? – глухо произнес Янчи. – Хорошо, давайте признаем это. Но в то же время не будем забывать, что бесчеловечность не знает границ – ни во времени, ни в пространстве. Это ведь не исключительная привилегия русских. Одному богу известно, сколько тысяч венгров казнено своими же соотечественниками, сколько ими замучено до смерти, ставшей для них желанным освобождением. Чехословацкая СГБ – их тайная полиция – не уступала НКВД, а польское УБ, состоявшее почти полностью из поляков, ответственно за такие зверства, какие русским и не снились.
– Даже хуже, чем в Виннице?
Янчи долго и внимательно смотрел на него, потом поднес тыльную сторону ладони ко лбу, как будто чтобы вытереть пот.
– В Виннице? – Он опустил руку и устремил невидящий взгляд в дальний угол, окутанный мраком. – Дружище, почему вы спрашиваете про Винницу?
– Не знаю. Юля упоминала об этом, – наверное, мне не следовало спрашивать. Простите, Янчи, забудьте.
– Не стоит извиняться – мне никогда об этом не забыть. – Он долго молчал, затем медленно продолжил: – Я никогда не смогу этого забыть. В сорок третьем году я был с немцами. Мы провели раскопки во фруктовом саду, огороженном высоким забором, возле штаба НКВД. В том саду мы обнаружили в братской могиле десять тысяч трупов. Мы нашли там мою мать, мою дочь, сестру – старшую сестру Юли – и моего единственного сына. Дочь и сына похоронили заживо: это было нетрудно установить.
В последовавшие за этим минуты для Рейнольдса перестал существовать темный, жаркий подвал, в котором они сидели глубоко под мерзлой землей «Сархазы». Он забыл об их ужасном положении, забыл о преследующей его мысли о международном скандале, к которому приведет суд над ним, забыл о человеке, решительно настроенном их уничтожить, он даже не слышал тиканья часов. Он мог думать только о нем, о том, кто спокойно сидел напротив, об ужасающей простоте его истории, о страшном травмирующем потрясении, которое должно было последовать за его открытием, о чуде, позволившем ему не только сохранить рассудок, но и суметь стать тем добрым, мудрым и благородным человеком, каким он был, не испытывая в сердце ненависти ни к кому из живущих. Потерять стольких людей, которых любил, потерять большую часть того, ради чего жил, а потом называть их убийц братьями… Рейнольдс смотрел на него и понимал, что совсем не знает этого человека и никогда его не узнает…
– Нетрудно прочитать ваши мысли, – спокойно заговорил
