не в силах более носить этот груз. Я, Герман Паркер, сознаюсь в совершённых мною ужасных преступлениях. Это я виновен в смерти мисс Изабеллы Элдридж и лорда Эдварда Элдриджа…»
Уолли замолчал, сглотнув ком в горле. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов в коридоре.
– Продолжай, – тихо сказала Джулия, её глаза были широко раскрыты.
Уолли кивнул и снова начал читать, но теперь его голос был чуть слышен.
«…Я не хотел убивать. Но я был молод, глуп и ослеплён жаждой богатства. Я подсыпал яд, украденный из коллекции лорда, зная его свойства. Вначале испытал его действие на мисс Элдридж. Убедившись в его почти молниеносной эффективности, через неделю я поступил таким же образом с лордом. Подмешал ему яд в стакан молока на ночь. После смерти сэра Эдварда я похитил несколько украшений из его кабинета, самые ценные, самые древние. Я думал, они принесут мне счастье, я наконец стану богат. Но они принесли лишь проклятие. Каждую ночь мне являются мои несчастные жертвы, их лица… Я не могу более держать все это в тайне. На смертном одре я горячо раскаиваюсь и умоляю Господа о прощении. Я требую, чтобы моё признание было отнесено в полицию. Пусть правда восторжествует, даже если это погубит моё имя. И пусть моя семья распорядится тем, что я украл, по совести…»
Уолли опустил листок. Его руки дрожали. Он смотрел в пустоту, не видя ни Фердинанда, ни Джулии.
– Вот так карамболь… – прошептал Фердинанд, и это слово прозвучало не как шутка, а как приговор.
Сокровища были настоящими. Убийства – настоящими. И призрак Германа Паркера, человека с «блестящими глазами и нервными руками», только что заговорил с ними из-за гробовой доски, признаваясь в своих страшных грехах.
***
Этой ночью Фердинанду долго не спалось, он ворочался с боку на бок в своей кровати викторианских времён с массивным набалдашниками, прислушиваясь к каждому шороху. Внезапно он услышал тяжёлый топот в гостиной. Сердце его заколотилось. Он схватил подсвечник и неуверенно вышел в прихожую. Там он обнаружил Тэффа, который, скуля во сне, видимо, гонялся за воображаемой кошкой и лупил лапами по ножке стола.
Глава 9. Трактат о дурашливом молодом бульдоге и старом мудром мейн-куне, с отступлениями о природе вражды и примирения
Существует старое как мир наблюдение, что домашние питомцы со временем приобретают черты своих хозяев. Скажу вам больше: это одно из тех удобных заблуждений, в которое люди верят, потому что оно льстит их самолюбию. Мы охотно представляем себя этакими Пигмалионами, способными вылепить свой образ и подобие даже из безмолвной твари. На самом деле, если уж на то пошло, чаще случается обратное – это мы, сами того не замечая, начинаем походить на своих питомцев. Например, Ричард Пирс знал одного джентльмена, живущего неподалёку от Сеймур-стрит, чей бульдог отличался невероятным упрямством, и через пять лет владелец пса мог с тем же успехом участвовать в собачьих выставках – до того он стал похож на свою собаку выражением лица и манерой упираться в споре всеми четырьмя лапами.
Семейства Пирсов и Паркеров, как уже упоминалось, уживались вместе, как кошка с собакой. И что примечательно, в отношениях их питомцев эта древняя английская мудрость находила своё самое буквальное, карикатурное и, можно сказать, исполненное глубокого смысла воплощение. Если Ричард Пирс и Джинджер Паркер могли, поджав губы, почти вежливо кивнуть друг другу при встрече, а их супруги ограничиваться ледяными взглядами через разделительную клумбу их палисадника, взглядами столь острыми, что на клумбе могла засохнуть декоративная капуста, то их пушистые домочадцы в прежние времена вели свою, куда более откровенную и шумную войну. Войну, полную трагикомических недоразумений, ложных маневров и актов невероятного героизма.
Со стороны, повторимся, могло показаться, что питомцы переняли худшие черты своих хозяев. Но это было поверхностное и несправедливое суждение. Возьмем, к примеру, Тэффа. Тэфф, или Тэффи, как его иногда нежно называла Алисия Пирс, был английским бульдогом в самом классическом его понимании. Он, словно создан по чертежам какого-то викторианского инженера, одержимого идеей компактности и мощности. Представьте себе маленький, но очень тяжёлый диванчик на четырёх ножках, который вдруг ожил, обзавелся слюнявой мордой, полной трагического недоумения перед мирозданием, и решил отправиться на прогулку. Вот это и есть Тэффи.
Его телосложение вызывало уважение. Он был низок, приземист и невероятно широк в груди, как упитанный борец, досрочно вышедший на пенсию и предавшийся размышлениям о бренности бытия. Его лапы, всегда слегка вывернутые, несли его тушку над землёй с видом древнего, непоколебимого достоинства. Шерсть его, короткая и глянцевая, цвета хорошего палевого эля, идеально облегала мощные мускулы. А его морда! О, его морда была настоящим шедевром биологического конструирования! Черная маска-намордник придавала ему суровое выражение старого полковника, которого только что разбудили ночной тревогой. Но стоило вам заглянуть ему в глаза – большие, темно-карие, невероятно добрые и всегда слегка увлажненные, будто он вот-вот расплачется от умиления при виде котенка или от жалости к самому себе. Стоило Тэффи обнаружить, что его миска преступно пуста, – и весь образ сурового вояки мгновенно рассыпался. Его знаменитый бульдожий прикус и нижние клыки, торчащие в разные стороны, как кривые зубы у старой пилы, придавали его физиономии комично-озабоченное выражение. Особенно когда он, громко сопя и фыркая, словно маленький паровоз, пытался унюхать что-то интересное. А его хвост! Это был не хвост, а некий кургузый придаток, вроде того, что остается у ящерицы, когда её хвостовая часть уже отвалилась в минуты опасности. Иногда в моменты радости Тэфф вилял не этим обрубком, а всем своим корпусом, отчего его задняя часть ходила ходуном, угрожая опрокинуть всё, что находилось поблизости.
Тэфф был ходячим воплощением добродушного недоразумения. Его душа, как были уверены Пирсы, была душой бесстрашного пса-защитника, героя, готового броситься на медведя ради хозяина. Но его тело и некое врожденное, трагическое мироощущение упрямо противились этому.
Он был трусоват, и это еще мягко сказано. Он панически боялся всего неожиданного: громкого смеха (считая его, видимо, предвестником конца света), хлопнувшей двери, собственного отражения в зеркале (встреча с этим незнакомым увальнем всегда заканчивалась паническим бегством) и, разумеется, кота Арчибальда. При виде последнего Тэфф замирал на месте, издавал глухое, неуверенное хрюканье, полное недоумения и ужаса, и, пятясь, пытался спрятаться за ноги хозяина, забывая о своих внушительных габаритах. Зрелище
