полуцентнера дрожащего от страха бульдога, пытающегося укрыться за одной человеческой ногой, было одновременно жалким и до смешного комичным.
Но в безопасной обстановке он был неистощим на забавы. Тэфф мог внезапно, без видимой причины, начать носиться по коридору, тяжело топая и скользя на паркете, с видом безумного демона, преследующего невидимого врага, а затем так же внезапно остановиться, сесть и с видом полнейшего недоумения начать яростно чесать за ухом, словно пытаясь стряхнуть саму мысль о только что случившемся безумии. Его храп по ночам напоминал работу небольшой, но упорной паровой машины, раскочегаренной под всеми парами. Во сне он не только храпел, но и поскуливал, и чавкал, ведя оживлённые диалоги с воображаемыми противниками или мечтая о миске с едой. Прогулка для Тэффа была не столько физической активностью, сколько метафизическим действом. Он мог застыть посреди тротуара, усесться на землю и смотреть на прохожих с видом мудреца, созерцающего бренный мир и находящего его полным несуразностей. Уговорить его сдвинуться с места было подвигом, достойным Геркулеса.
А теперь, для контраста, представьте его оппонента – кота Арчибальда. Если Тэфф был похож на диван, то Арчибальд – это большой пуф, обитый дорогим мехом и возведенный в ранг божества. Это был целый пушистый институт северо-американских по происхождению, но, волей случая, ставших англосаксонскими привычками и традициями. Вот такой странный замес, воплощённый в кошачьем обличье. Его размеры поражали воображение. От кончика носа до кончика хвоста он был длиной с добрую часть Честерфилда в гостиной Паркеров. Шерсть его, длинная и густая, цвета мокрого асфальта с едва заметными дымчатыми полосами, всегда лоснилась от здоровья и собственного непоколебимого достоинства. Она никогда не скатывалась в колтуны, ибо Арчибальд не допускал такого непорядка в своем королевстве, посвящая уходу за ней несколько часов в день с видом жреца, совершающего священный ритуал.
Его морду украшали кисточки на ушах, придававшие его неповторимому образу немного дикой опасности, а также пышные, лихие бакенбарды, достойные адмирала Нельсона, и пронзительные, жёлто-зелёные глаза. Эти глаза смотрели на мир с холодной, неспешной проницательностью. Взгляд его был тяжёлым и оценивающим; казалось, он видел всех насквозь и давно составил о каждом своё, далеко не лестное, мнение, которое считал окончательным и не подлежащим апелляции. Лапы его были огромными, с пучками шерсти между подушечек, и когда он шел по дому, его шаги были бесшумными, но отнюдь не легкими – вы бы почувствовали его скрытую мощь, словно мимо вас продефилировал грузный персидский ковер, наделенный волей и сознанием.
При этом Арчибальд был аристократом до кончика хвоста. Никакой суетливой агрессии – он был выше этого. Его отношение к людям и другим животным можно было охарактеризовать как «снисходительное презрение». Он никогда не шипел и не выпускал когти без крайней нужды. Зачем? Достаточно было одного его тяжёлого, уничтожающего взгляда, чтобы Тэфф ретировался, а человек, даже взрослый и уважаемый, почувствовал лёгкую неловкость, словно он без приглашения вошел в чей-то кабинет. Он не нуждался в ласке, но иногда, из великой милости, позволял Уолли или Миранде почтить себя поглаживанием по макушке. При этом он мурлыкал негромко, басовито, словно где-то в его недрах работал маленький, но мощный двигатель, и смотрел при этом в сторону, давая понять, что это большое одолжение с его стороны, а не потребность.
Противостояние этих домашних питомцев было богато на забавные случаи и курьёзы, которые становились темами для отдельных саг в стенах дуплекса. Была, например, знаменитая «Битва при Сосиске», эпопея, достойная пера Гомера, если бы тот был ещё и немного Даррелом.
Однажды летним утром Тэфф, увлечённо и с чувством глубокого удовлетворения гонявший на лужайке Пирсов подаренную Фердинандом огромную, аппетитно пахнущую сосиску, вдруг почувствовал на себе тяжёлый, как гиря, взгляд. Из-за куста декоративной капусты, словно призрак из шотландских туманов, бесшумно возник Арчибальд. Кот не сделал ни единого движения в сторону вожделенного трофея. Он не зашипел, не выгнул спину. Он просто уселся в трёх футах от ошалевшего бульдога и уставился на него своими гипнотизирующими глазами. Минуту. Пять. Десять. Он смотрел на Тэффа с таким выражением, будто тот был не псом, а крайне сомнительным произведением современного искусства. Тэфф сначала заворожённо смотрел на кота, потом на сосиску, потом снова на кота. Внутри него шла борьба между инстинктом собственника и парализующим страхом. Наконец, нервный срыв достиг апогея. Тэфф, испустив жалобный, душераздирающий хрип, бросил вожделенное лакомство и, поджав свой культяпый хвост, пустился наутек к дому, снося на своем пути несколько невысоких бархатцев. Арчибальд, не меняя невозмутимого выражения своей величавой морды, медленно подошёл, обнюхал трофей с видом гурмана, оценивающего дешёвое вино, и, с явным отвращением, уволок его под крыльцо Паркеров, даже не удостоив попробовать. Он победил. Победил не силой, а принципом, тяжёлым взглядом и невероятной силой воли.
Другой знаменитый инцидент вошел в анналы как «Великий Побег». Как-то раз почтальон, торопясь, оставил калитку в общий палисадник незапертой. Для Тэффа и Арчибальда это был исторический шанс – первый оказался на нейтральной территории по собственному, в общем-то, неосознанному желанию (его занесло туда по инерции), второй – по недоразумению, когда Миранда выносила мусор и что-то бормотала себе под нос. Увидев друг друга в дикой природе, без защищающей их символической границы в центре палисадника, оба замерли в ступоре. Тэфф издал звук, средний между чихом и воплем ужаса. Арчибальд, выгнув спину неестественной дугой, так что он стал похож на пушистый мост, издал своё коронное хриплое «Ш-ш-ш-ш!», от которого бульдог, пятясь, с грохотом плюхнулся в лужу. В этот момент из дома выскочили Фердинанд и Уолли, привлеченные шумом. Картина была достойна кисти какого-нибудь художника-анималиста, специализирующегося на батальных сценах: перемазанный в грязи и мокрый Тэфф, сидящий на задних лапах; оскалившийся, но, если приглядеться, тоже явно удручённый Арчи; и два парня, которые, забыв о вражде, сначала обрушились друг на друга с упрёками («Твой монстр испугал моего пса!» – «Твой идиот напустил лужу у калитки!»), а затем, поймав взгляды своих совершенно несчастных питомцев, невольно расхохотались. Это был, пожалуй, первый и последний раз, когда молодые люди вместе смеялись, объединенные абсурдностью зрелища.
Именно в такие моменты становилось ясно, что животные гораздо быстрее и мудрее людей находят общий язык друг с другом. Особенно если им приходится жить бок о бок вместе долгое время. Их вражда была ритуальной, почти театральной. После «сражения» за палисадник Тэфф, отмытый, пристыженный и пахнущий мылом, сидел на кухне Пирсов и смотрел в стену, за которой, он знал, находился
