спросила я.
— Позже, — так же конспиративно ответила она.
После завтрака хозяйка квартиры прилегла, борясь с остаточными явлениями своей мифической мигрени, а гости засобирались восвояси. С учетом присутствия в наших рядах особо крупного кота пришлось вызвать такси — с провозом Вольки в метро могли быть сложности.
— Так что за проблемы-то? — напомнила я тетушке уже в машине.
— Меня беспокоит вчерашний разгром в Синей комнате, — призналась она. — Не знаю, что и думать по этому поводу. Версия, которая возникла, мне очень не нравится. — Она крепче притиснула к себе замотанного в шаль кота.
Придавленный Волька вякнул.
— Детский кресло нет! — оглянувшись, предупредил водитель-узбек.
— Обойдемся, — успокоила его Ирка, севшая впереди.
— Излагай, — сказала я тете.
— Ты помнишь, Волька проходил курс лечения у зоопсихолога?
— Век не забуду.
На выведение кота из депрессии, диагностированной у него дорогущим столичным лекарем душевно хворых зверей, тетя отвалила такую сумму, какой хватило бы на путевку в человеческий санаторий.
И это бы ладно, но потратить пришлось не только деньги, но и время, причем мое: сеансы с четвероногим пациентом зоопсихолог проводил по зуму, и я должна была на них присутствовать, приезжая к тетушке со своим макбуком для обеспечения бесперебойной связи между котом и его доктором.
— Мне кажется, его состояние ухудшилось. — Тетушка погладила выступающий из свертка фрагмент кота — не факт, что голову.
Волька беспокойно ворочался в своем матерчатом коконе — и впрямь как буйный пациент в смирительной рубашке.
— Так, погоди. — Я наклонилась, чтобы присмотреться к замотанному коту, и по моему лицу злокозненно мазнул пушистый хвост. — Тьфу ты… Его лечили от депрессии, апатии, безразличия и прочих типичных душевных хворей питерского интеллигента, правильно? И вроде бы вылечили, да?
Хвост дернулся, втянулся в кокон. Тот сначала затрясся как припадочный, а потом выпустил наружу хмурую усатую морду.
— Да, мы наблюдали стойкую ремиссию, — согласилась тетушка. — Но то, что случилось вчера…
— А что случилось вчера? — Мне и вправду хотелось понять.
— Это же был настоящий припадок! — Тетушка всплеснула руками, кокон развалился, и кот вылез из складок шали, пугающе тараща глаза и топорща усы. — Вот! Ты посмотри на него! Один в один — Петр Первый в приступе неуправляемого гнева! Сейчас начнет рубить бороды боярам и окна в Европу!
— Окно не открывай — кондисинер работай! — снова оглянулся на нас беспокойный таксист.
— Вы на дорогу смотрите, пожалуйста, — одернула его Ирка.
— Да ладно! — Я покрутила головой, недоверчиво глядя на тетушку. — Ты хочешь сказать, что это кот свалил шкаф, раскидал книги и разбил люстру?! Волька? Наш Владимир Владимирович?! — Я припомнила полное имя кота, названного в честь Маяковского.
— Ваш Владимир Владимирович маладес! — Таксист, которому запретили оглядываться, оторвал от руля одну руку и показал большой палец.
Ошеломленные подкупающей искренностью этого неожиданного заявления, все замолчали.
Кот помотал башкой, шумно вздохнул и рухнул на колени хозяйки как подкошенный.
— Бедный мой зайчик! — Тетушка погладила нервно вздрагивающую меховую тушу.
Таксист опять оглянулся, открыл рот, но промолчал, потому что Ирка с нажимом сказала ему:
— Не надо! Пусть побудет зайчиком — это не худший вариант. Вот если снова вообразит себя носорогом…
— Смешно вам, да? — с горечью сказала тетушка. — А я боюсь, что дело плохо.
— Буйный котик — горе в семье, — поддакнула я, не зная, смеяться или расстраиваться.
Нам только психического кота не хватало!
Машина заехала во двор, и там Вольке было позволено следовать к крыльцу своим ходом. Мы ж не на скорой приехали, в такси носилок не было, а желающих тащить шестнадцатикилограммового зверя на второй этаж на ручках не нашлось.
Выпущенный на волю кот высокомерно проигнорировал переполошившихся голубей и потрусил к ступенькам, не замечая, как внимательно смотрят ему вслед три пары глаз.
— Честно говоря, я не знаю, как должен выглядеть сумасшедший кот, — призналась Ирка. — Наш вроде смотрится нормальным.
— По крайней мере, в этом ракурсе, — добавила я.
Морду кошачью я как раз не видела. Может, на ней уже пена бешенства выступила?
— Мо? — Волька остановился под тяжелой наружной дверью, которую ему было не открыть, и оглянулся на свою хозяйку.
Я успокоилась: пены на морде пока не было, только недовольство нерасторопностью обслуживающего персонала.
— Можно, можно побыстрее. — Тетушка пошла к крыльцу, спеша поработать швейцаром.
Она открыла дверь, пропустила внутрь кота, а сама замешкалась на пороге, отвлеченная телефонным звонком.
— Что-то случилось, ма шер?
Я догадалась, что звонит Марфинька, и в три шага подскочила поближе, чтобы услышать голос в трубке.
— Идочка, милая, скажи… и спроси девочек, если они еще с тобой: не подбирал ли кто с пола фигурный кусочек стекла, по форме — как половинка дубового листа? — деловито затарахтела Марфинька в телефоне. — Я, знаешь, только сейчас заметила, что на люстре в Синей комнате раскололась одна хрустальная подвеска. Ту половинку, что осталась, я сняла…
— Как сняла? Ты с ума сошла, Марфа? Полезла на стремянку, с твоей-то проблемной головой?!
— Ты так сказала это, будто у меня мозги не в порядке, — обиделась Марфинька. — А у меня всего лишь была мигрень…
Тетушка кашлянула.
— А если бы у тебя закружилась голова? А если бы ты упала и поломалась, как та подвеска?
— Насчет подвески не волнуйся, я знаю прекрасную зеркально-мозаичную мастерскую, там по образцу вырежут точную копию, но нужна вторая половинка. Или придется снова лезть наверх, чтобы снять целую подвеску…
— Успокойся, пожалуйста! Не надо никуда лезть! Вторую половинку разбитой подвески я подобрала, она у меня.
— О, чудесно! А то я чуть было не расстроилась… А знаешь, что странно? — Голос в трубке сделался тихим, таинственным, и я не расслышала сказанных Марфинькой слов.
Лицо тетушки, уже было расслабившееся, вновь сделалось напряженным.
— Я думаю, этому есть простое объяснение: сквозняк! — твердо сказала она. — Вечно ты распахиваешь окна, и ветер гоняет по всему дому разный мусор! Все, Марфа, я позвоню тебе позже, можешь пока договориться со своей зеркально-мозаичной мастерской, мы посетим ее в самое ближайшее время.
Тетушка убрала телефон в сумочку и устало посмотрела на меня:
— Как говорил Штирлиц, запоминается последняя фраза. Ох… Чего-то такого я и боялась. Марфа нашла на люстре клок серой шерсти! Как раз на разбитой подвеске.
Мы, не сговариваясь, заглянули в сумрак парадной, высматривая одного носителя серой шерсти.
— Мо? — донеслось сверху.
И таким это, знаете, хамским тоном было сказано, что сразу захотелось отвесить по чьей-то мохнатой попе ремня.
— Зайдем, пожалуй, — решила Ирка, машинально потрогав пряжку ремешка в брюках. И, приставив ладони рупором ко рту, не сказала, а предупредила кое-кого в парадной: — Нам нужно очень серьезно поговорить!
Говорили мы, сидя за
